— Как можно спрашивать, почему существует нечто, когда невозможность ничего — позвольте мне склонять слово «ничто», иначе ничего не поймешь, — когда невозможность ничего категорически очевидна! Возможно ли ничто? Вот видите! Было ли оно когда-либо возможно? Поэтому ясно, что всегда было нечто, без начала! Как можно спрашивать, почему это нечто — такое, а не иное, не противоположное? Ибо нечто может быть только единственным, и лишь однажды тем же самым нечто. Это ведь так просто, так очевидно, что я удивляюсь, право, удивляюсь...
Тут доктор Арношт Зоуплна замолчал, глядя в глаза Мане, пылавшие счастливым, возбужденным жаром, — все то же восторженное приятие его мыслей, без которого он уже не мог обойтись несмотря на два месяца перерыва. Сегодня глаза ее сверкали особенно ярко...
— Я убежден, — продолжал Арношт, словно вещая с кафедры, — что поучительнее всех слов было бы заглянуть в обсерватории в глубины звездного неба; по крайней мере, я бы включил в изучение философии как непременную дисциплину практическую астрономию.
— О, как бы мне этого хотелось, хоть раз в жизни — но разве это возможно для медика? Я почти жалею, что не записалась на факультет философии.
— Вы правда хотите? Нет ничего легче. Я ведь — адъюнкт при обсерватории технической школы, и я там теперь один, надворного советника нет в Праге — приходите туда завтра, как стемнеет, вы же знаете, где это, Манина под Смиховом, улица Коперника... или лучше пойдемте вместе... Хотя нет, я должен там кое-что приготовить. Если будет такая же чудесная ночь, какая, по-видимому, предстоит сегодня, вы увидите великолепное зрелище. Вам знаком этот господин?
Неприятным образом отрезвленная от радостного своего состояния — которое она, впрочем, остереглась показать приятелю в полной мере, — Маня оглянулась: где же «этот господин», который якобы знаком с ней? Но пан доктор со смехом (а он так редко смеялся!) показал ей куда-то вверх:
— Вон же он, прямо над башней, и смотрит на вас! Не видите, нет? А ведь это — владетельная особа первой величины! Ну же, коллега!
Пристыженная тем, что не сразу поняла, Маня воскликнула:
— Ах — Юпитер!
— Ну да, Юпитер. Завтра вы окажете ему честь представиться лично. Все прекрасно сходится — нынче ведь двадцать первое августа, как нарочно! До свидания завтра у Юпитера наверху, коллега. Вот вам моя визитная карточка — этого достаточно, чтобы вас пропустили, служителя я уведомлю.
Маня так обрадовалась, что не могла найти слов. Только сжала обеими ладонями его руку с визитной карточкой, но тотчас и отпустила, испугавшись, как бы он не догадался, что творится в ее душе.
Ибо энергичная Маня Улликова, этот бунтарский дух семьи, гордая беглянка из душной атмосферы флиртующего общества, эта даже в мыслях своих целомудренная Маня, единым взглядам замораживавшая на устах своих коллег любое дерзкое слово еще до того, как они открывали рот, эта «мизандра»[77] (словечко, изобретенное на факультете специально для нее), Маня Улликова, которая умела выдержать и сломить любопытный взгляд любого мужчины, так что он никогда более не осмеливался поднять на нее глаза, — эта Маня должна была сознаться себе, что банальнейшая фраза из романов, смертельно ее оскорблявшая — «он был ее божеством», — полностью отвечает теперь ее состоянию.
А божество свернуло за угол и скрылось в жалком прибрежном переулке, где был его дом, не подозревая, что Маня все стоит и смотрит ему вслед, та самая барышня Улликова, которая никому, ни старому, ни молодому, никогда не подавала даже кончиков пальцев, а сегодня ласково сжала в ладонях его худую, изящную руку с покровительственной визитной карточкой, да сразу и выпустила, опасаясь, как бы он сам ее не вырвал!