— Чудесно! Ну и мастер же вы, Принц! — возликовала пани Майнау, протягивая доктору обе руки с видом, который, быть может, много-много лет назад и оказывал на доктора сильное воздействие.
Это она, видимо, и сама почувствовала — и выдвинула впереди себя Тинду: благодарить. А та, хоть и держалась с поразительным достоинством, вместо слов благодарности жалобно сморщила губы: при всем ее светском воспитании случались у нее такие... неотразимо ребяческие моменты.
Не устоял и старый господин.
— Ну-ну-ну, — сказал он и, медленно наклонясь, вдруг поцеловал Тинду в губы, но так легонько, что вроде бы и поцелуя-то не было.
Майнау захлопала в ладоши, Моур заморгал, впрочем, он спокойно мог бы закрыть на это глаза, ведь Принц, несомненно, был лет на пятнадцать старше него, то есть достаточно старым человеком.
А пани Майнау себя не помнила от восторга и вовсе не скрывала этого.
— Доктор, надо вам знать, ту же самую Ортруду она пела утром на прослушивании в театре! — кричала она своему другу, пылая гневным торжеством. — Вот какие дела, что скажете?!
— Однако уже очень поздно, сапристи, — заметил императорский советник. — Пора и по домам!
Действительно, все теперь торопились одеться; обернувшись, советник увидел свою дочь, с ног до головы закутанную в котиковое манто, — эту роскошную вещь он видел впервые!
— Вы еще не победили, мистер Моур, — произнесла Тинда, подавая ему руку с той надменностью, какую он у нее любил, хотя и знал, что надменность эта деланная. Целуя ей руки — ибо он захватил обе, — да по нескольку раз, пользуясь привилегией вероятного жениха, он, с галантностью, превышающей его привычные манеры, ответил:
— Ваша победа означает мое поражение, ваше поражение повергнет меня к вашим ногам, мисс Уллик! Но мы с вами победим общими силами, — тихо бросил он Уллику. — Да здравствует «Турбина»!
— А вы не показывайтесь мне больше на глаза, — молвила Тинда Рудольфу Важке, словно пригвоздив его к стене. — Сегодня утром вы помогли похоронить меня!
Все двинулись к выходу; хозяин провел их к задним дверям, негр освещал им путь трехсвечным канделябром; последним вышел Рудольф Важка.
Уллик с дочерью сели в автомобиль, пани Майнау с доктором Принцем — в фиакр. Молодому композитору пришлось бы идти пешком, если б старая учительница пения не позвала его из чувства коллегиальности подсесть к ним.
Моур, вернувшись в drawningroom, застал в обществе своего второго телохранителя, уроженца чикагской Пльзени, Вену Незмару. Сын сторожа не решался зайти сюда за своим пальто, пока тут находился верховный властитель «Папирки».
— А! Вы еще здесь? — очень приветливо обратился к нему американец. — Пан... Пан...
— Вацлав Незмара, студент факультета механики, — пробормотал Вена.
— Очень рад, что застал вас, я весь вечер хотел поговорить с вами.
Наморщив лоб, он принялся, громко топая, расхаживать по комнате; наконец, внезапно остановившись перед Вацлавом, он выдвинул свой подбородок и почти выкрикнул:
— Могу ли я просить вас посетить меня завтра в полдень? Полагаю, мы договоримся! Good bye![148]
Он круто повернулся и ушел.
Вацлав Незмара-младший и правда был последним из гостей американца; в зале, освещенном уже одной только лампой, не было ни души. Чикагский пльзенец отнесся к нему по-приятельски — он был ярый болельщик футбола и видел Вену в игре.