Мистер Моур, обнажив в оскале все свои зубы вплоть до коренных, осведомился, как мисс Тинда провела последнюю ночь перед решающим днем в своей жизни — перед днем, который и он считает для себя решающим; пламя на щеках барышни погасло столь же мгновенно, как и вспыхнуло: она страшно побледнела. Кажется, мисс не совсем здорова?
Но Тинда ответила взрывом самого беспечного смеха, переливающегося пышными каскадами, намеренно открывая все возможности своего голоса — Тинда хотела убедить и себя, и Моура в совершенной свежести его, которая и впрямь была поразительна.
— Я так хорошо спала, что пани Майнау пришлось будить меня, когда она пришла в девять часов!
— Что-то говорит мне, — вымолвил мистер Моур, — что я обязательно выиграю в этом споре за мое счастье. Вы этого боитесь, мисс Тинда, вы страшно нервничаете, вы покраснели и побледнели, увидев меня; лучше всех смеется тот, кто смеется последним.
— Не расстраивайте мою Тинду, lieber Mister, не то я заберу ее у вас и вы увидите ее только после сегодняшнего спектакля. Заверяю вас, никогда еще не была она до такой степени в голосе, как сегодня, ее Эльза будет великолепной! Приготовьтесь к такому ее торжеству, от которого краснеть и бледнеть будете вы!
С этими словами пани Майнау подбежала к столу и так энергично постучала на счастье, что дрогнул букет в вазе, стоящий посреди обильных блюд с угощением. Тинда слушала ее отповедь Моуру, широко раскрыв удивленные глаза, — и вдруг, из самой глубины груди, вытянула серебряной флейтой своей тихую руладу и молниеносными терциями подняла ее на головокружительную высоту.
Моур внимательно смотрел в ее раскрытый рот, словно мог видеть, как развертывается узор ее голоса; он не переменил позы и после того, как Тинда смолкла; а она вдруг зарыдала и засмеялась одновременно.
— Was machst du da, meine[151] девочка! — ужаснулась пани Майнау. — Прекрати истерику, не то все погубишь!
До этого момента Моур не спускал с нее глаз, но тут он, дернув подбородком, оглянулся на своего секретаря, которого даже это не вывело из оцепенения, с каким он уставился на Тинду.
Поклонившись ей резким кивком, Моур отошел к господам, окружившим императорского советника, о чем-то горячо толковавшего.
— Du schandlusterner Amerikaner, du![152] — бросила ему вслед пани Майнау так громко, что он легко мог расслышать.
Среди собравшихся началось оживление — императорский советник пригласил господ слегка перекусить на скорую руку, причем просил любезно извинить его за скромность угощения — это только закуска, чтобы придать вкус вину, приготовленному в машинном зале. Прошу, господа, садитесь; речи и тосты будут произнесены позже, перед нашей милой турбиной!
— Которая пока спит, — дополнил Моур, — но мы ее разбудим. Sacred tourbine![153]
— Разбудим влтавской водичкой, — подхватил инженер, автор проекта.
— И увидите, она пойдет ей на пользу, пан инженер, ведь это будет первая турбина, что выпьет влтавской! — продолжил тему надворный советник Муковский, тоже член правления.
— То есть первая в Праге, — уточнил инженер.
— Турбине влтавскую, нам — шампанское! — вставил Уллик.
— Видел, видел я батареи, запасенные в машинном зале! — радостно вскричал кто-то из акционеров, и в таком же несерьезном тоне пошел дальнейший разговор.
Настроение было отличным, а незначительная заминка — не хватило стула для личного секретаря Моура — была довольно быстро устранена. Уллик крикнул что-то в открытую дверь, и через несколько минут — видно, лишний стул нашелся не сразу — старый Незмара принес его.
— Туда, для молодого человека, — распорядился императорский советник с непоколебимым выражением сеньора, показав на Незмару-младшего.
Старик, с услужливым смирением в лице, столь же непоколебимым, подошел к сыну и спросил его так, словно в жизни не встречал раньше «молодого пана»:
— Где изволите сесть, молодой пан?
Все это происходило с такой непритворной серьезностью, что служащие фирмы на нижнем конце стола, развеселившиеся было по поводу сей комической сценки, тотчас смолкли, вдруг усомнившись в том, узнал ли вообще старый Незмара молодого — так искренне держался старый пират. Да и сын его не обнаруживал признаков того, что знает человека, принесшего для него стул.