Вообще все три дамы как-то примолкли под шумный говор мужчин; притихла и тетушка Рези, внимательно вглядываясь в лица своих племянниц, которым она так много лет заменяла мать.
Но вот замолчали и мужчины.
Дядюшка Папаушегг, собираясь произнести тост, постучал ножом по стакану, хотя тишина была полная.
В это время заснуло дитя на коленях Мани, отвалилось от груди, как насосавшаяся пиявка. Маня встала, унесла его в другую комнату, положила к братику в колыбельку. Затем, постояв в нерешительности, доктор медицины Мария Уллик-Зоуплнова в охотку зевнула... Уснула бы стоя!
Быть может, именно в этот момент старый влтавский пират Вацлав Незмара пробудился от дремоты, которой предавался, сидя в лодке, удерживаемой на месте камнем вместо якоря. В руках Вацлав держал удочку, но заботился он только об одном — как бы согнуть спину так, чтобы как можно полнее подставить ее солнцу, палящему с заката. Поистине примечательно, что теперь, когда у него пошло такое блаженное житье, какое только в силах себе представить ночной сторож, — житье без контрольных часов, на которых нужно было бы отмечаться каждый час, — он дремал с наслаждением, доныне неизведанным. Тем более, в такую погоду, как сегодня, когда самому глупому карасю не придет на ум соблазниться наживкой, а рыбаку выдергивать удочку, если леска натянется, а тем более менять приманку. Но дрема эта была, разумеется, как у кота, чаще всего с полуоткрытыми глазами, от которых не ускользнет даже самое незаметное шевеление вокруг; но с другой стороны, очнуться от такой дремы стоит немалых усилий. Именно в таком состоянии и находился старый Вацлав.
Сквозь эту дрему он уже довольно долго наблюдал за каким-то человеком на Карлинской набережной, который все время делал нечто вроде плавательных движений, как будто собирался прыгнуть в воду. Дремлющим разумом старый Незмара понимал, что такого быть не может, поскольку человек этот был одет, и даже слишком тепло одет по нынешней жаре, да и вообще, кому втемяшится в голову бросаться в воду, не говоря о том, что это запрещено. Или этот чудак, размахивающий руками, как ощипанный гусь крыльями, собирается взлететь?
Ах, чтоб тебя двадцать семь раз перевернуло! Да ведь эти «гимнастические упражнения» незнакомца адресованы ему, Незмаре!
Теперь уже и слух его очнулся от прострации, и он расслышал ужасно громкий, отражающийся от всех стен на набережной, кашель — сигнал Лейба Блюмендуфта!
Незмара бросил удочку и изо всех сил погреб к Лейбу — и чуть весла не упустил, вдруг испугавшись собственной мысли: он-то поспешал по привычке, чтоб поскорее угодить пану Армину, который ждет не дождется этого Блюмендуфта... Право, старик перекрестился бы, если б руки не были заняты веслами. Только теперь старый Незмара окончательно очухался от проклятой дремоты на солнцепеке. И подумал: «Ну постой же, полячишка, сыграю я с тобой штуку!»
— Кошки есть?! — крикнул он старый пароль, но ему и не было нужды представляться таким образом: Блюмендуфт сразу его узнал.
— Ис’р Фрей ц’хаузе унд цу шпрехен?[158]— поспешно спросил он.
— Яволь! — ответил Вацлав, и они поплыли.
— Быстрее! Быстрее! — подгонял его Лейб, меча взоры по набережной, но ни на земле, ни на воде не было никакого соглядатая — они были одни на реке, две возвышенные души.
Все же Лейб испустил громкий вздох облегчения, когда они заплыли в лагуну между островами, и засыпал Вацлава торопливыми расспросами, которые тот понимал тем меньше, чем явственнее был польский акцент еврея.
— Тссс! — шикнул старик на гостя, а так как не мог приложить палец к губам, то просто зыркнул глазами вправо-влево, как если бы в кустах притаились толпы шпионов.
Блюмендуфт понял, сделал испуганные глаза, пригнулся и всю дальнейшую дорогу даже не пикнул.
Причалили с величайшими предосторожностями и под непрерывное «тссс!» Вацлава, который, высоко поднимая ноги, пошел по песку на цыпочках, все время оборачиваясь и тщательно следя, чтобы и Блюмендуфт принимал такие же меры для соблюдения тишины. И тот принимал, хотя ему становилось уже трудно дышать оттого, что он подавлял громкие вздохи.
Прячась по возможности за деревьями и постройками, они добрались до винтовой лестницы, ведшей в башню с черного хода. Здесь ничто не изменилось с той поры, как Лейб побывал тут напоследок; все его расспросы умирали, не родившись, ибо Вацлав страшно выпучивал на него глаза при каждом малейшем скрипе песка под его ногами.