Я до сих пор не уверен ни в том, ни в другом, скажу только, что намеренно не гипнотизировал ее, ибо вообще не любитель этой методы, тем более что в данном случае мне было важно, чтобы она приняла решение добровольно, но именно то, на которое я рассчитывал: сидеть в беседке, пока я не вернусь.
Поймите меня правильно, профессор, преднамеренного гипноза не было, но подчас гипноз подсознательный оказывается сильнее, чем целенаправленный, тем более если он движим каким-либо личным интересом.
А такой интерес, признаюсь, у меня был...
Да, был, хотя в ту пору еще не осознанный, но в сущности своей достаточно сильный, чтобы мотивировать мои действия. Когда впоследствии он оказался фактором решающим, я понял, что зашел слишком далеко.
Доктор Слаба снова замолчал и, закрыв глаза ладонями, глубоко погрузился в собственные мысли, — может быть, пытался в чем-то переубедить себя.
— Так вот, чтобы быть честным до конца, — продолжил он наконец, — я должен сознаться, что мое отношение к Юленьке было небезупречно, более того, меня можно уличить в обмане. Ключ, который она держала в руке вплоть до моего возвращения, был вовсе не от садовой калитки...
С той поры она поселилась у меня.
Доктор Слаба вдруг потерялся, утратив объективность, с коей до сих пор излагал свою необычную историю. Взгляд его стал рассеянным. Сперва он рассматривал собственные ногти, потом обвел глазами комнату, словно в ней, кроме меня, находился еще кто-нибудь: я уловил в его взоре лаконичную, стыдливую просьбу самому догадаться, какого рода интерес испытывал он к Юлии.
Он не мог не заметить, что я все понял, ибо развел руками и хлопнул себя по ляжкам, как бы желая сказать «ну что тут поделаешь!» или «так уж вышло!», и мы, по обоюдному согласию, обошли молчанием интимную часть его исповеди или, по крайней мере, ее начало.
— Теперь остается чуть подробнее поведать о самом несчастье, — с грустью продолжил Слаба.
— Маэстро Альберти?! — не удержавшись, воскликнул я.
— Фехтовальщик? Упаси господь! — возразил Слаба, махнув рукой. — Он к той истории не имел никакого отношения и был привлечен к делу лишь как один из свидетелей в полицейском расследовании Юленькиного самоубийства... Все складывалось совершенно иначе. Я бы сказал, Альберти имел к нему такое же отношение, как и его компания, как и все завсегдатаи кафе, переполненного пожилыми и молодыми мужчинами, как и сотни, а может, и тысячи представителей сильного пола, упоенных, очарованных Юленькиной прелестью, ее красотой du diable[178], каковую я, будучи ныне садовником, сравнил бы с очарованием какой-нибудь редкой орхидеи, которой вовсе и не нужно быть идеально прекрасной, то есть прекрасной в общепринятом смысле этого слова.
Знайте же, что я водил ее по вполне определенным, обоснованным причинам не только в кафе, но и в оперу, и на всевозможные концерты, зная о ее совершенно исключительной восприимчивости к музыке.
Дождавшись очередного представления «Далибора», я повел Юленьку в Национальный театр. До этого она никогда не была в большом театре, а может, и в театре вообще.
Утомившись от впечатлений, как малый ребенок, Юленька говорила исключительно шепотом, и отдельные фразы, которые она обронила в антракте, были трогательно примитивными. Стушевавшись в новой для нее обстановке, она ничего не поняла бы в происходящем на сцене, не разъясняй я ей по ходу содержание оперы. О наивности ее тогдашнего восприятия спектакля свидетельствовал, помню, такой вопрос: разве в те давние времена и король, и вообще все пражане только пели?..
Образование ее было в зачаточном состоянии, интеллект — в растительном...
Но вы бы видели ее глаза!
Я не предполагал, что они могут стать такими огромными и блестящими. Искорки пылкого восхищения, вспыхнувшие в них в тот вечер, поселились там навечно.
Она на самом деле воспринимала музыку с особой чувствительностью, однако в истерическое состояние никогда более не впадала.
Что обезоруживало, так это ее безграничное, подчас робкое изумление, что во тьме ее прежней жизни вдруг распахнулись двери, ведущие в бескрайние просторы царства света и звуков.
Потрясенная, не похожая на себя прежнюю, она говорила не иначе как шепотом.
В остальном Юленька принимала перемены в своей жизни и мое гостеприимство как нечто должное, не задаваясь вопросами, как, что и почему. Я совершенно уверен, что до самой своей смерти она не испытывала ни малейшего побуждения выказывать мне благодарность хотя бы за то, что я, к примеру, одевал и обувал ее как даму, да и мне в голову не приходило требовать от нее проявления подобных чувств, поскольку я производил эксперимент, по крайней мере сначала, и преследовал четко поставленную цель. Юленька была для меня объектом научного исследования, на которое, ради достижения результата, средств не жалеют.