Ката вновь овладела собой и поехала к Соулей; долго звонила в дверь и по телефону, пока та не проснулась.
– А это точно та одежда? – спросила Ката, забирая пакеты с логотипами тех или иных магазинов, порог которых она никогда в жизни не переступала.
– Не волнуйся, милочка, одежду я запоминаю. – И все же Соулей сказала, что ни за что не ручается: насколько Атли будет внимателен к мелочам, зависит от того, в каком состоянии будет его голова. Ката сходила в банкомат и перевела подруге деньги, а затем пригласила ее пообедать в ресторане отеля «Хольт». Соулей напилась, и Ката дотащила ее до дому.
– Когда? – спросила Соулей, повиснув как тряпочка в дверях лифта; ее глаза плавали. Ката поцеловала ее на прощание.
– Не скоро еще… Я тебе скажу… – соврала она и ушла.
Гипсовый слепок беременного живота лежал на столе, перевернутый; рядом с ним – ножницы, тюбик клея и подстаканник, купленный в магазине «Румфаталагер»[40]. На Кате была тонкая нижняя кофта с длинными рукавами, плотно прилегавшая к телу, ярко-голубые леггинсы и юбка, которую Соулей нашла в «Крингле». Клеем она приклеила подстаканник внутрь гипсового слепка, а затем надела этот слепок на себя, закрепив на плечах и пояснице шнурами, куплеными в магазине «Карнизы и шторы». Наконец оделась в фиолетовую кофту с капюшоном, застегнула молнию, надела парик и перчатки – и была готова. Окинула гостиную взглядом. Ей показалось, что чего-то не хватает, и она решила перейти в другую комнату.
Вошла в спальню, всем телом ощутила, как колотится сердце, и подождала, пока сердцебиение уляжется. Снова вернулась в гостиную, встала посередине и окинула ее равнодушным, немного надменным взором. Окно, выходившее на улицу, было открыто, оттуда доносился приглушенный шум уличного движения, а в остальном в доме было тихо.
– Ой, здравствуй! – нарушила тишину Ката. Она направилась к зеркалу на стене, но резко остановилась в двух метрах от него и изобразила на лице скептическую ухмылку. Почему? Да потому, что к ней сейчас кто-то обратился – неожиданно и грубо – таким тоном, который оскорблял ее. Но чего еще ожидать в этом извращенном больном мире!
– Да-да, вот именно, – сказала она и развернулась, глянула в зеркало через плечо, опять повернулась к нему и ухмыльнулась еще раз. Порой у нее как будто просматривалась (как же это называется?) микромимика гнева, чего-то, что хотело вырваться, но что ей удавалось сдерживать (хотя к ней вечно кто-то лез), – однако, видимо, уже не так сильно и не всегда.
– Ты со мной разговариваешь? – Она посмотрела на себя в зеркало; ее ухмылка стала шире и, в конце концов, переросла в улыбку до ушей. И тотчас Ката как будто по-настоящему развеселилась, прямо словно поразвлечься вышла! Она чувствовала себя по-дурацки, но продолжала:
– А мне кажется, ты со мной разговариваешь. – Окинула взглядом гостиную и снова посмотрела в зеркало. – По крайней мере, никого другого я здесь не вижу.
Ката замолчала, ее лицо сделалось серьезным, а затем опять озарилось этой загадочной усмешкой, когда до нее дошло.
– А-а, понимаю… Ты, наверное, с ребенком разговаривал? – Она прислушалась, снова изобразила скептическую ухмылку, которая тотчас превратилась в выражение самого натурального изумления, – и расхохоталась.
– Ну, парень, ты и даешь! – произнесла Ката и умолкла. Затем выпятила пузо, поставила руку на поясницу и рассмотрела пузо с одного бока, затем с другого. Через миг потянула руку за стеклянной банкой, которую перед этим помыла в раковине снаружи и изнутри, налила до половины водой и завинтила крышку. Взвесила банку на ладони, затем просунула ее сквозь дырку, специально прорезанную в кармане кофты и в гипсе, внутрь слепка, установила в укрепленном там подстаканнике и снова вытащила руку. Опустила руки по швам и посмотрела на себя в зеркало: спереди, с одного бока, потом с другого.
– Козел нечастный, – процедила она. – Тварь ты разэдакая; наверное, мне надо бы… – Быстро просунула руку внутрь гипса, опять вынула и повторила это несколько раз, не сводя глаз с зеркала.
Она потеряла сосредоточенность, но потом снова изобразила ухмылку и посмотрела в зеркало, стараясь держать спину прямо, чуть-чуть вытянулась – а под ее усмешкой так и бурлила всяческая микромимика. Затем ее лицо застыло в выражении праведного, сильного гнева, а рука тотчас нырнула внутрь гипсового слепка, схватила банку, подняла ее вверх и начала отводить в сторону до тех пор, пока та не стала видна в зеркале.