Но бывает и хуже и гораздо чаще, когда два приличных и суверенных в своих организмах человека, будучи мужчиной и женщиной, заключают между собой скрепленный печатями и взаимной жадностью брак и начинают жить вместе.
Мой умирающий взор лениво вспорхнул над бюстиком Боливара на лозунг «Долг венесуэльского воина беречь, а, если получится, то и преумножать». И я, согласный с ним, заснул стоя.
Когда утром я увидел Алима, отстоявшего всю ночь без смены на посту № 1, он был бледен, обескровлен, члены его дрожали, а по лицу бродила улыбка совершенно заблудившегося кокаинового барона. Усы его торчали.
— Ну как, Алимчик?
Мой товарищ по несчастью даже «и-и» выговорить не смог.
«Ну, мама, ты понимашь, что щи из бананов на тапировом бульоне, конечно, не то, что из капусты. Колибри в зубах застревают. Но это не идет ни в какое сравнение
А намедни лежу я на пляже, прячась за скалой от капрала Пепито, думаю — ничего тут хорошего нет. Надо делать ноги в США. Только вызволить Агасфера из кутузки, который получил сто пятьдесят суток ареста за вранье о Боливаре и на всякий случай пишет мемуары о своем участии в «Бостонском чаепитии» 1773 года. Решив поделиться этим с Алимом, загорающим рядом, я сел, выпрямив торс, подождал, пока солнечные ударчики проморгаются в глазах и толкнул друга в горячее плечо.
— Алим, тебе не кажется, что мы тут время теряем?
Бывший басмач, археолог и итальянский композитор, не поворачивая головы, выпятил ставшие негритянскими губы и пробормотал:
А вечером, когда капралу все-таки удалось выловить всех прячущихся, то ничто уже, никакие молитвы нс уберегли меня от железного перста указующего.
— А ты, Пепито, пойдешь на пост номер один. И никуда не денешься, ибо это судьба.
Я, и без того судьбе покорный, пожал плечами.
— А какое оружие выдается на этот пост? Автомат, карабин, пистолет?
— Ха, оружие! Ну ты, Пепито, скажешь, тоже мне. Марш в столовую есть шашлык с бананами!
Я с некоторым недоумением уплел шашлык с тошнотворными бананами, запил чем-то сладким и витаминным.
— А теперь, — скомандовал повар, — марш в медпункт!
— А оружие? — спросил я врача, когда тот уже велел мне одеваться.
— А оружие, Пепито, тебе папа с мамой уже выдали. Марш в парикмахерскую бриться!
Часы пробили поздний вечер. Венесуэльские боги, встряхнув от лишних звезд, расправили черную бархатистую простыню над страной. Под зуд кровопийц отовсюду повыползали древние страсти и я, благоухающий, как Адонис на погребальном костре, отправился в аккуратный белый домик в колониальном стиле, что в темной опушке акаций и зарослей подмигивал в ночи, слегка подсвеченный луной.
Вытерев ноги о половичок, я постучался. Дверь открыл в дымину пьяный толстый офицер, заросший клочковатой бородой.
— Ну?
— Рядовой Гомес Гонсалес на пост номер один прибыл!
— Ну, — дверь равномерно поскрипывала и не давала возможности офицеру упасть.
— Так прибыл ведь.
— А в глаз хочешь?
— А вы, господин офицер?
Клочковатый был несколько озадачен моим встречным вопросом.
— Кто там, Пепито? — раздалось из глубины между звоном бутылок, бокалов и гитарных струн стервозное контральто.
— Да-а, э-э, может, это Пепито? — выдал оригинальное предположение пьяный.
Я воспользовался усилившейся амплитудой колебаний привратника и доложил прямо в кураж и разгул: