— Ну и как, давятся? — ехидно спросил я.
— Давятся, — пожала она плечами и закурила китайскую сигарету «Штангист».
Я заметил, что желтая от табака мозоль у нее на среднем и указательном пальце даже на взгляд жестка и вызывает сочувствие. Вот каково с утра рис полоть, а с вечера обшивать китайской джинсой всю эту растущую ораву.
— Яньгуан, милая, но ведь так у всех. И долг каждого человека верно и достойно распорядиться этим нелепым подарком, жизнью, чтобы не было мучительно.
— А сам-то ты что же?
Сам-то? Сам-то я и не человек вовсе, а так, безумный сгусток цитоплазмы, каплей вертящейся по нескончаемой спирали катабазиса.
— А моя жизнь, — она ожесточенно закурила нового «Штангиста», — кем-то так свирепо спланирована. Я пытаюсь чем-то распорядиться, хотя бы собой, и опять вдруг попадаю в какое-то дурацкое замужество. У нас ведь, китайцев, мужиков, как риса, и всем я заметна. Длинная. И опять снова-здорово — дети, пеленки, каши. И на поле пахать с утра до ночи — радикулит, не радикулит.
— А любовь-то, любовь, Яньгуан?
— Это когда пьяный и усталый китаец автоматически?
— Не совсем.
— Мне как-то приснилось… Ботанический сад необычайно красивый. Вокруг цветы, пальмы. Это не здесь. Море где-то шумит неподалеку. У входа в сад стоит ларек. Я приближаюсь медленно, как плыву в глицерине, и не в ларьке отовариваться, хотя нужно, и не цветы нюхать, хотя хочется, а чувствую, что меня там ждет нечто, ради чего я жила, что этот нелепый подарок мне имеет какой-то смысл, а не только месть и ненависть. Прости, я путаюсь.
— Яньгуан, где ты, моя куколка? — послышался из сгущающихся сумерек голос ее мужа Мао Чжуси (Вань Суя). — Спать пора.
Десятый муж «бодхисатвы зрения» расположил на плетне между пеленками умильную раскосую рожу и был симпатичен до желания прицельного броска в нее кирпичом.
— Ладно. Договорим? — покорно поднялась Яньгуан и, пошатываясь на длинных тонких ногах, вышла из кабинета.
С севера и юга подул вредный ветер. Рисовая шелуха сплеталась в темнеющем воздухе в очень неприятных дракончиков. Даже в азиатские глаза, даже -4 и +2 под очки лезла всякая дрянь.
— Колосо, колосо, не жарко, — сказал Цзяо Фань, разливая чай.
— Точно, — согласился Алим, завязывая кроссовки, чтобы идти на танцы.
Где они тут происходят, он и никто точно не знал. Агасфер читал Конфуция и бурчал что-то насчет сдержанности.
С востока послышался топот. Я вышел во двор посмотреть, что случилось и тут увидел, что прямо на меня выскакивает какое-то чудовище. Правда, нескольких мгновений оказалось вполне достаточно, чтобы убедиться — чудовище было гораздо симпатичней Мао Чжуси (Вань Суя) и являлось огромным черным догом. Собака пала мне в объятия и я пал в пыль вместе с объятиями. Сердце ее бешено стучало, в дьявольских ушах торчал испуг. Она доверчиво ткнулась мне в лицо мокрым носом и лизнула полуметровым языком. Собака-дог до боли напоминала Яньгуан.
— Что случилось, маленькая? — спросил я симпатичное чудовище.
— За мной от самого Пхеньяна гонится толпа северных корейцев.
— Зачем?
— Съесть хотят, однако.
— Фу.
— Я тоже думаю, что фу. Но вот едят же.
— Давай спрячу, дожица ты моя бедненькая.
— Да, спрячь, пожалуйста.
При помощи страшных, но добрых зубов собака помогла мне подняться, отряхнуться и спрятать ее в куче утиных перьев для щекотки.
Толпа северных корейцев с востока, не повредив ни единого кустика, притопала, как стадо голодных слонов-вседержителей, к нашему медицинскому центру.
— Анютка в синяках[132], — поздоровались корейцы. — Тут большая черная вкусная собака не пробегала?
— Пробегала. Ее уж и след простыл, — я показал далеко на запад.
— Под чутким руководством вождя и учителя вперед!
И голодные утопали дальше. Собака выбралась из перьев, дрожа боками от удовольствия и чихая.
— Спасибо. Я люблю тебя, люблю, — она снова облизала меня в нос и в губы.
— Оставайся с нами. Путешествовать будем. Искать ее. Поможешь, у тебя же чутье.
— Чутье-то чутье. Только чую я, что недолго вам путешествовать осталось. Мала Земля. Одному живому человеку можно спрятаться только в одном месте. А одному бессмертному образу спрятаться вообще невозможно.
Собака-дог сидела в классической вежливой позе и, вывалив красный язык, разглагольствовала[133].
— Но я найду ее хоть?