Возражать не приходилось; сравнение, которое ничего не оставляло желать в отношении живописи, не оставляло никакой надежды и относительно исполнения.
Однако, после раздумья, он прибавил:
— Какая досада! Я знаю, что при освещении это должно быть восхитительно; замечательная страна Кавказ, если бы только снег не был так холоден и дороги не так дурны. Бррр!
Действительно, посреди домов видневшегося вдали аула возвышалась неприступная скала, и на вершине ее был выстроен дом-крепость, владелец которого, стоя на пороге у дверей, спокойно смотрел на наши муки в непролазной грязи.
— Поинтересуйтесь, — сказал я Калино, — кто этот господин, который решился поселиться там, на скале.
Калино передал вопрос ямщику.
— Шамхал Тарковский, — бросил тот.
— Слышите, Муане? Потомок персидского халифа Шах-Аббаса.
— Я знать не желаю ни Шах-Аббаса, ни его халифов; надо быть большим чудаком, чтоб заинтересоваться подобными вещами в этакую погоду.
— Муане, вот и лошади!
Муане повернулся. Пять лошадей действительно стремительно приближались к нам.
— Какое счастье! — сказал он.
— Гей! Кони, гей! Проворней, — кричал я.
Отпрягли прежних лошадей и запрягли новых; они вмиг сдвинули тарантас и понесли его, словно перышко.
Через четверть часа мы были в Темир-Хан-Шуре, а наш конвой — на обратном пути, увозя с собой петуха и четырех живых кур, взамен той бедной птицы, которую мы у них скушали.
Здесь мы нашли большой огонь, который был разложен нарочно для нас. Поручик Троицкий жил в Темир-Хан-Шуре с другом, которого он предупредил о нашем приезде через казака, отправленного за лошадьми, и друг распорядился затопить печку и камин.
Муане согрелся. По мере того, как он согревался и приходил в себя, он все больше оживал, и в нем все больше обнаруживался художник:
— Аул ваш в самом деле прекрасен.
— Не правда ли?
— Что это за господин, который смотрел на нас, стоя у порога?
— Шамхал Тарковский.
— У него славное жилище. Калино, подайте сюда мой картон. Надо поспешить зарисовать его голубятню, прежде чем меня опять начнет трясти лихорадка.
И он вновь стал рисовать, приговаривая:
— Я чувствую тебя, проклятая лихоманка, вот ты приходишь и не даешь мне закончить рисунок.
И, словно по волшебству, рисунок получался все более точным, более величественным и оригинальным, чем если бы он был сделан с одной лишь натуры.
Время от времени рисовальщик считал пульс.
— Все равно, — говорил он, — я думаю, что успею. Точно, успею — это я вам ручаюсь. Кстати, есть ли врач в этом городе?
— За ним уже послали.
— Только бы хинин не остался в телеге.
— Будьте покойны, хинин был в тарантасе.
— Ну, что ж, рисунок все же я завершил, он не будет худшим из прочих моих. И он стоит того, чтобы его подписали.
И он подписался: Муане.
— Есть ли, лейтенант, — спросил он, — у вас кровать? У меня зуб на зуб не попадает.
Муане помогли раздеться и уложили в постель. Едва он лег, как объявился врач.
— Где пациент? — спросил он.
— Покажите ему вначале мой рисунок, — попросил Муане, — посмотрим, узнает ли он его.
— Узнаете ли вы этот пейзаж, доктор, — спросил я врача.
Он скользнул по нему взглядом:
— Еще бы — это аул шамхала Тарковского.
— Да, теперь я удовлетворен, — произнес Муане, — посмотрите мой пульс, доктор.
— Черт побери! Ну и пульс: сто двадцать.
Несмотря на эти сто двадцать ударов, или, быть может, именно из-за них, Муане создал свой самый совершенный рисунок из всех сделанных в путешествии. Вот какая замечательная вещь искусство!
Глава XVI
Лезгины
Большая доза хинина, принятая Муане вскоре после приступа лихорадки, волшебным образом прервала его болезнь. Лихорадки не было ни вечером, ни ночью, ни утром.
Я осведомился, что есть примечательного в Темир-Хан-Шуре; но на это мне отвечали отрицательно.
Действительно, Темир-Хан-Шура или, как называют сокращенно, Шура, лишь недавно отстроенное поселение. Это местопребывание Апшеронского полка.
Князь Аргутинский[118], видя, что место это находится среди непокорных и воинственных народов, сделал из него штаб-квартиру Дагестана. Командовал штаб-квартирой во время нашего сюда приезда барон Врангель.
К сожалению, барон находился в Тифлисе.
Шура была осаждаема Шамилем, но генерал Скролов[119] успел прийти на помощь, и Шамиль был вынужден снять осаду.
118
Князь Моисей Захарович Аргутинский-Долгорукий (1798–1855) — представитель древнего армянского рода. За взятие аула Гергебиль в 1848 году получил звание генерал-адъютанта. По его приказу в 1833–41 гг. была построена в поселке военная крепость, после чего поселок постепенно стал преобразовываться в город Темир-Хан-Шуру.