Потом я рассказал ему все, что с нами случилось, т. е. о вьюге, о городе, превратившемся в озеро, и, наконец, о болезни Муане и о его желании поскорее оставить этот город, где его пульс бился сто двадцать раз в минуту.
— Жаль, — сказал князь, — но вы вновь возвратитесь туда.
— Куда? В Шуру? — спросил я.
— Нет, нет, нет, — возразил Муане, — благодарю, я уже там кое-что приобрел.
— Но вы, господин Муане, — сказал князь, — не знакомы с панорамой Караная?
— Что такое Каранай? — спросил я князя.
— Это нечто столь интересное, что подобное ему вы едва ли встретите во время всего вашего путешествия.
— Муане, слышите?
— Представьте себе гору… Но нет, не представляйте себе ничего. Я вас повезу, и вы увидите.
Муане покачал головой.
— Поедемте, господин Муане, и вы будете благодарить меня за этот принудительный вояж.
— Очень далеко отсюда, князь? — поинтересовался я.
— Сорок верст, т. е. десять миль. Вы оставьте здесь тарантас и телегу, мой слуга будет их караулить. Поедем в моем экипаже. Через два с половиной часа мы будем на месте, там поужинаем, вы ляжете спать тотчас после ужина. Вас разбудят в пять часов, мы поднимемся на высоту две тысячи метров на добрых конях, — это сущая безделица. А тогда… тогда вы увидите чудеса.
— Этак мы никогда не доедем до Тифлиса, — сказал Муане со вздохом.
— Друг мой, мы опоздаем на одни только сутки, но зато насладимся прекрасными видами, каких мы никогда не видали. Князь же проводит нас до Дербента.
— Да, решено, если вы возвратитесь со мной в Шуру и пробудете у меня завтрашний день, обещаю доставить вас завтра же вечером на ночлег в Каракент.
— Вы же знаете, князь, что нам не дадут лошадей после шести часов вечера.
— Со мной вам будут давать лошадей до полуночи.
— Будем ли мы ночевать завтра в Каракенте? — спросил Муане.
— Конечно, — ответил князь.
— Едем, Муане, едем!
— Едем, но объявляю вам, что ненавижу панорамы.
— Это понравится вам, господин Муане.
— А коли так, время потеряно не будет; вы говорили, князь, об ужине: у меня сейчас разыгрался аппетит.
— В таком случае не будем тратить время по пустякам. Пятерку заложим в тарантас, и в путь.
Пока закладывали лошадей, я любовался оружием князя.
— У вас, князь, великолепный кинжал.
Никогда не говорите ничего подобного грузину, ибо он в ту же минуту сделает то, что сделал князь.
Он снял кинжал с пояса.
— А! Я очень рад, что он вам нравится, возьмите его, он работы Муртазада — первого оружейного мастера на Кавказе, который сделал его для меня. Посмотрите, вот татарская надпись: «Муртазад сделал этот кинжал для князя Багратиона».
— Но, князь…
— Берите, берите! Для меня сделают другой.
Я посмотрел на свой кинжал, который тоже был из прекрасного дагестанского клинка, но рукоятка из слоновой кости зеленого цвета, с золотой насечкой вовсе не годилась для князя. При том кинжал за кинжал — неловкий был бы обмен подарками, без сюрприза. Я вспомнил о своем штуцерном карабине. Как я уже, кажется, рассказывал, Девим, наш великий артист в оружейном искусстве, принес накануне моего отъезда из Парижа этот карабин вместе с револьвером.
— Вы едете на Кавказ? — спросил он меня.
Я кивнул.
— Это такая страна, откуда не возвращаются, не постреляв. Вы любитель хорошего оружия: возьмите у меня эти вещи. — И он предложил мне в подарок, как я уже сказал, карабин и револьвер.
Я взял свой карабин и передал его князю, объяснив ему механизм. Он много слышал об этом новом изобретении, но не знал его.
— Хорошо, — сказал он, осматривая оружие, — мы теперь кунаки, как говорят на Кавказе: вы не имеете более права отказать мне в чем бы то ни было, и поскольку я теперь ваш должник, то вы мне позволите расквитаться с вами…
Доложили, что лошади готовы.
Кучер князя остался, как мы условились, для охраны наших вещей.
Мы сели в тарантас и понеслись во всю мочь.
— Эге! Видно, что вас здесь все знают, князь.
— Иначе и быть не может, — отвечал он. — Я постоянно курсирую между Шурой и Дербентом.
Действительно, князя знали все, даже маленькие дети. В Карабадакенте, пока перепрягали лошадей, он обратился к детям с вопросами по-татарски и, уезжая, бросил им горсть абазов[127].
Дорогой я рассказал ему, что случилось с нами утром и как за час перед тем мы попали в суматоху. Я показал ему и кинжал, купленный у Имана Газальева, и выразил сожаление, что не попытался купить у последнего и ружье, снятое им с лезгинского начальника.