Таким образом, вина ополячения Руси, которое было главным началом разрушения Речи -Посполитой, лежит в самом русском дворянстве; посмотрев глубже, мы ее найдем в самих себе: окажется, что главным образом виною ополячения части русского народа собственный' народный порок. Сознание собственных пороков в народе всегда бывает спасительно: оно укрепляет народные силы, и народ делается способнее к энергической деятельности самосохранения и нравственного саморазвития. Может быть, это сознание пришло уже поздно. Но лучше поздно, чем никогда. Поздно для прежних отживших форм, — не поздно для дальнейшей исторической жизни в будущем. , ,
Признавая факт ополячения и окатоличения Руси собственною народною виною, мы уже должны будем сойти с точки зрения неприязни и вражды к польской народности. Между тем, известно, как часто смотрели у нас на вопрос односторонне, воображая, что русская народность потерпела от сильных ударов, против которых устоять не было у нее средств. Да и на самую народность русскую смотрели фальшиво: воображали себе тождество или прямое наследственное преемничество -этой народности, с так называемою, общерусскою, т. е. народностью высшего класса в Российской империи. Но народность, которую теряли ополяченные дворяне, была вовсе не
та, которую хотели бы некоторые писатели навязать им теперь, как их прежнее историческое достояние. Если бы те ее приняли, то отнюдь не возвратили бы народной святыни предков, а еще один лишний раз переделали, и после того могли бы еще в третий раз переделать, пожалуй, хоть в немцев. «Вестник Юго-Западной и Западной Руси>> ратует не за ту народность, которая была действительно народностью их предков и до сих пор живет в народе, а за так называемую общерусскую. В разборе статьи г. Чернышевского: «Национальная Бестактность» (где, при действительном незнании многих сторон га-лицко-русской жизни, есть однако верные взгляды, возбудившие, как нам достоверно известно, сочувствие у западных славян, которым сильно опротивело австрийское покровительство) , неизвестный критик заранее изрекал южнорусской народности и языку приговор, называя нелепостью стремление к самостоятельному их развитию. Трудно спорить об этом и впрямь и вкось. Успех и неуспех зависит, во-первых, от большей или меньшей степени свободы, какою будет пользоваться это стремление, и во-вторых, от явления талантливых писателей на этом языке. После Квитки и Арте-мовского-Гулака, это язык в литературном движении был уже не таков, как в сочинениях Котляревского, после Шев-ченка и Кулиша он подвинулся далее, чем был при Квитке. Что может на нем явиться — кто в силах пророчить? Но, во всяком случае, прав, советуя русинам держаться южнорусского языка, на котором образовалась уже литература. Мы не поставили бы «Львовскому Слову» в вину, если б оно писалось и на чистом великорусском наречии; но что же делать, если жаргон производит на наши уши впечатление, какое оставляет ёрзанье грифеля по стеклу. Отвращение к такому языку, очень напоминающему бессмертные творения Василия Кирилловича, мы вполне разделяем с автором «Национальной Бестактности». Впрочем, с удовольствием мы замечаем, что «Слово»: в последнее время, более и более покидает свою тарабарщину и усвоивает живую народную речь.
Мы излагаем наши замечания, вовсе не желая этим говорить ополяченным потомкам южнорусских дворян: будьте снова малорусами21; мы хотим только сказать, что занима-
ясь историею западной и южной Руси, не следует становиться исключительно на точку вражды православия с католичеством и русской народности с польскою, и подводить под нее все явления прошедшей жизни: а то можно как раз дойти до недобросовестного искажения фактов. Пред нами два примера тому из двух враждебных лагерей. Г. Падалица в «Виленском Вестнике» хотел во что бы то ни стало доказать, что положение хлопов было как нельзя точнее гарантировано законом. За неимением действительно существовавших законов, он прибегнул к вымышленным и указывал в Volumina Legum небывалое постановление, или давал там находящимся совсем не тот смысл, какой они имеют. В «Вестнике Юга-Западной и Западной России» мы встретили подобное, в статье: «Литва в отношении к России и Польше». Так, автору хочется доказать, что литовский князь Витольд был православный. Весьма многие — говорит он — первый раз услышат, что литовский князь-богатырь, составлявший гордость народа литовского, был сыном православной церкви. Но это подтвер'Ждает-ся словами ученого и достовернейшего польского историка Длугоша. При этом автор приводит следующее место из Длугоша: ■
21
Хотя, разумеется, мы и желали бы, чтобы живущие в Южной Руси поляки уразумели ту очевидную истину, что их родина — вовсе не Польша, а Южная Русь, Малороссия, они же в ней — потомки ренегатов, некогда утративших свою веру и народность; с таким значением они хотя имеют полное право быть гражданами страны, где живут, но не иначе, как оказывая уважение к народу и не возбуждая против себя вражды покушениями порабощать или извращать его народность.