Нина уже ждала его на выходе из дворовой арки; коньки, связанные шнурками, висели у нее на шее. Румяная, темнобровая, в пушистом свитере, в белой беретке, туго натянутой на убранные короной толстые косы, она показалась Косте очень симпатичной, и на душе стало легче.
– Привет, – сказал Костя. – Идем?
– Идем, – улыбнулась она. – О, у тебя тоже свои коньки! Гаги?
– Норвежки, – гордо ответил Костя. – Настоящие.
Они пошли в сторону Юсуповского сада, обсуждая модели коньков. Говорить с ней было просто, почти так же просто, как с Асей, но тема быстро иссякла – сколько можно говорить о коньках? Минут пять они шли молча, она улыбалась, время от времени поглядывая на Костю, он мучительно искал тему для разговора. Около Кузнецовского дома его вдруг осенило, он сказал небрежно:
– Знаешь, это совсем непростой дом.
– Почему? – удивилась она.
– Во-первых, у него колонны в три этажа высотой, такое редко встретишь. Во-вторых, он обманный: все думают, что он камнем отделан, а это просто штукатурка такая, повышенной прочности. В-третьих, у него картуш сохранился, видишь, там «1916» написано, путти держат.
– Кто держит? – испуганно спросила Нина.
– Путти, два младенца, видишь?
– А, эти, ангелочки.
– Не ангелочки, а путти, у них же крыльев нет. Они обычно чего-нибудь держат. Эти вот картуш держат, табличка такая каменная, видишь, вроде как бумажный рулон. А на самом верху, видишь, где арки, это называется аттиковая стенка, там ресторан хотели сделать до революции, но не сделали.
Нина остановилась, задрала голову, долго разглядывала колонны, арки, путти, потом спросила:
– Откуда ты все это знаешь?
Костя едва не ляпнул «мать рассказала», но удержался, заметил снисходительно:
– Ну, я же здесь родился и вырос.
– Я тоже здесь родилась, – сказала Нина. – Почти. В Сестрорецке. У меня оба деда на заводе работали, потомственные пролетарии. И отец там работал, а дядья до сих пор работают. А у тебя?
– Учителя, – коротко ответил Костя. – А когда вы в Ленинград переехали?
– Когда отца в наркомат забрали. Он теперь в наркомвнуделе[5] работает.
– Ясно, – кивнул Костя. – Пришли.
Сначала они катались, потом пили чай с пирожками в буфете. Нина не позволила Косте заплатить за себя, объяснила серьезно:
– У нас же равноправие, так оно должно быть во всем.
– А тебе нравится? – полюбопытствовал Костя, вспомнив Асины рассуждения.
– Равноправие? Ну конечно. Кому охота дома сидеть. Я вообще считаю, что личная жизнь – часть общественной. Понимаешь, – она вдруг оживилась, заговорила гладко, уверенно, – я много над этим думала. Нынче такая ясная жизнь, ее можно рационализировать, как производство, чтобы все было разумно, понимаешь, чтобы жизнь была не просто так, неизвестно куда, по ощущениям, а чтобы по уму, по плану. Я себе, например, жизненный план составила, но не такой, чтобы купить что-то или сделать, а как развивать свои способности, чтобы по максимуму, чтобы была такая насыщенная настоящая жизнь, чтобы гореть, а не тлеть, как Николай Островский.
– И как, получается?
– Не очень, – со вздохом признала Нина. – Я неусидчивая. И слабовольная, мне себя заставить трудно. Но план все равно нужен, жизнь должна быть скоординированная.
Она допила остывший чай, посмотрела выжидающе на Костю.
– Пойдем, что ли? – спросил он. – Поздно уже.
– Завтра тоже выходной, – нерешительно сказала она.
– Давай завтра с утра созвонимся, – предложил Костя, и она обрадованно согласилась:
– Давай.
Весь месяц Костя был так занят своими отношениями, новыми с Ниной, старыми с Асей, что об отцовских неприятностях почти не думал. Иногда он вспоминал, утром за завтраком внимательно разглядывал отца и мать, но по их непроницаемо спокойным лицам ничего понять было невозможно. Решившись, он как-то спросил мать: