Сообразила, когда доставала иголки. Протерла первую спиртом, прицелилась получше…
Есть! Нашла!
И запела мрачную, с надрывом «Fior di tomba».
— …Слышишь меня, Шарль? Если слышишь, моргни. Молодец! Сейчас я тебя снова стукну… Да не хрипи, может, еще выживешь. Очнешься, сумеешь встать — уноси ноги из Франции. Я прямо отсюда поеду на главный почтамт и отправлю письмо твоему шефу в Берлин — о том, как ты всех сдал. Адрес ты мне сам сообщил, разве не помнишь? Если французы письмо перехватят, тоже не беда, арестуют тебя как гитлеровского шпиона — и правильно сделают. А насчет Квентина ты зря, Шарль, ой зря! Такие вопросы я сама решаю — и этот решу… И убери здесь. Пахнет… плохо.
— И не стыдно вам? Вы же кюре, солидный человек. А это наш гость из Штатов, репортер. А вы город позорите. Что он о нас подумает? Совести у вас нет!
— А разве большевики не отменили совесть, tovarishh мэр? Мне остается только молиться. Нет, не за жизнь этого несчастного, а лишь за то, чтобы вы убили его без ваших обычных пыток.
Кейдж поглядел на одного, потом на другого. Хороши! Мэр — олицетворение пролетарского гнева, кулачищи сжаты, темные волосы дыбом. Но и Черный Конь ничем не хуже: и ростом, и могучей статью (плечи сутану рвут), а уж улыбка — целому ипподрому на зависть. Вот только темные глаза не смеются — прожигают насквозь.
На голове — широкополая шляпа-«сатурно», в крепких пальцах — четки белой кости.
— Вы — мракобес! Реакционер!
— А вы — замечательный человек, верный ученик Ленина и Сталина!
Оба явно входили во вкус, но Крис, сам того не желая, испортил всю обедню. Вначале подбирал подходящее слово («куре» — не годится, «прест» тоже). Вспомнив же, спасибо маме, склонил голову:
— Благословите, аббе.
Максимилиан Барбарен, открывший было рот для очередной тирады, нахмурился, но промолчал. Священник же стер лошадиную усмешку с лица.
— Сын мой! Благословление просто так не дается. Приходите вначале к Нему.
Обернулся, поглядел на храм.
— Я, скромный отец Юрбен, всегда рад вас выслушать.
Повел могучими плечами, покосился на мэра.
— А что вы так смотрите? — буркнул тот. — Наша партия всегда выступала за свободу совести. Между прочим, я хочу парню о городе рассказать. Вы бы, кюре, не злобствовали, а пошли бы с нами. Там многие документы на латыни, помогли бы.
Отец Юрбен мягко улыбнулся.
— Разве могу я, грешный, мешать коммунистической пропаганде?
Максимилиан Барбарен вобрал в грудь побольше воздуха, но священник поднял вверх ладонь.
— Сдаюсь на милость пролетариата, не тратьте сил. Смею ли я поинтересоваться, где вы решили поселить нашего гостя? Если, конечно, не отправите его в камеру.
— Вас бы туда! — мечтательно вздохнул мэр. — Мсье Грант сейчас у Мюффа, у них дом большой… А что?
Отец Юрбен взглянул очень серьезно.
— Хорошо бы поселить молодого человека ближе к центру. Здесь есть люди, которые его с радостью примут и не откажутся от малой лепты. Если, конечно, наш уважаемый гость не против заплатить. Немного, совсем немного.
— Да в чем дело? — поразился Крис. — Конечно же заплачу.
Мэр отчего-то поморщился.
— Это рядом, Кретьен, за собором. Целый этаж, комнат хватит. Хозяйка — человек очень хороший. Если скажут, что блаженная, не верьте. Ложь!
— Отчего же вы не восстановите ее на работе? — ударил голосом кюре.
Максимилиан Барбарен хрустнул кулаками:
— Потому что директор школы — такой же реакционер, как и вы! Дать ему волю — на костре людей жечь будет… Идемте, Кретьен, меня от ладана уже тошнит.
Повернулся резко, махнул ручищей. Кейдж поглядел на священника.
— Жду, — напомнил тот. — И будьте снисходительны, сын мой. Не судите древо по шуму ветвей, но судите по плодам.