За минаретами старой мечети сверкнула на солнце голубая полоска Золотого Рога. Булгаков проследил взглядом за парусником, который шел правым галсом[106] с Босфора. Не прошло еще и трех месяцев, как он сам возвратился на таком же судне из Херсона, где принимал участие в переговорах с французским посланником де Сегюром и австрийским интернунцием Гербертом. Он был тогда уверен, что удалось отвратить войну с Турцией. Ошибся. Кинбурн — Кили-Бурну — Острый Нос не давал покоя горячим головам в серале. Эта маленькая крепость на узкой и острой песчаной косе, что как кинжал врезается в море напротив Очакова, мешала турецким парусникам. Порог Счастья не мог считаться до конца счастливым, пока в Кинбурне хозяйничали русские. Нужно было отобрать его любой ценой. «Кто будет владеть Кинбурном, тот будет владеть Крымом, а значит, и Черным морем», — повторил Яков Иванович мысленно слова Дица, пересказанные ему верным Исметом. «Кто будет владеть Кинбурном...» Полномочный министр Фридриха-Вильгельма знал, как наиболее чувствительно задеть честолюбие великого визиря. Крепость же доброго слова не стоила — ни каменных стен, как в Очакове или Измаиле, ни грозных бастионов. Земляные валы, ров, который можно перейти вброд, и гарнизон — полтора батальона. Если хорошо постучать в ворота — сами упадут. Такие крепости не оказывают сопротивления. Их берут без боя.
После последнего визита к Юсуф-Кодже Булгаков ждал этого приглашения. Не хотелось лишь выходить из дому в такой зной. В середине июля Стамбул всегда напоминает раскаленную печь, а в тот день его камни, казалось, плавились от солнечного жара. «Не мог подождать до вечера», — недовольно подумал Яков Иванович, надевая при помощи лакея черный визитный фрак. Но посланец реис-эфенди терпеливо ждал в передней, и он вынужден был идти садиться в экипаж, подставлять лицо адскому зною.
Реис-эфенди сидел, откинувшись на красные бархатные подушки, с блестящим кальяном у ног. Два арапчонка внесли чашечки с кофе, поставили их возле гостя и хозяина. Здесь, за толстыми каменными стенами дворца, было прохладнее и дышалось бы легче, если бы не табачный дым от кальяна, который сизыми клубами висел в воздухе.
— Скажите, господин Булгаков, — бегая глазами, спросил реис-эфенди, — почему Россия проявляет такой интерес к Картлийско-Кахетинскому царству? Вам мало своих степей? — Он остановил наконец взгляд на банте шейного платка посла. — Порта недовольна вашим вмешательством в дела картлийские.
Какого угодно вопроса ждал Яков Иванович, только не этого. Турецкий флот стягивается под Очаков, военные корабли султана мешают русской императрице и ее австрийскому гостю посетить крепость Кинбурн. В серале раздражены флотом в Севастополе, спуском на воду линейных кораблей в Херсоне, распространяется слух о «греческом проекте» Потемкина, а реис-эфенди озабочен событиями на Кавказе. Будто здесь, под боком, ничего не происходит.
— Царь Ираклий сам ищет нашего покровительства, — спокойно, не выдавая своего удивления, ответил Булгаков. — Это по его просьбе четыре года назад между нами был заключен дружественный трактат в Георгиевске.
— Но ведь русские войска...
— Мешают кое-кому разорять Кахетию? — не удержался Яков Иванович.
Реис-эфенди насупился, стиснул губы.
— Хорошо, — сказал он, помолчав. — Почему в таком случае вы даете прибежище нашим обидчикам?
— Прибежище? Кому? — откинул голову Булгаков.
— Молдавскому господарю Маврокордато, который бежал в Россию, — снова забегал глазами реис-эфенди, будто хотел найти беглеца. — Порта требует, — повысил он голос, — немедленно вернуть господаря и выражает недоверие вашему консулу в Яссах, господину Сетунскому, способствовавшему побегу.
Булгаков засмеялся.
— Вы переоцениваете скромные возможности консула. Константин Маврокордато не нуждался в чьей-либо помощи, чтобы перебраться в Россию. Насколько мне известно, — Яков Иванович нарочно растягивал: слова, — ваш «обидчик» тоже ищет защиты от ограбления молдавских земель.