— В чем? — вскинула брови царица. — Разве мы не защищаем интересы твоего кабинета?
— Мне нужна значительно более сильная армия, — откровенно сказал Понятовский.
— А те полки, которые встречали мою флотилию?..
— Они только и пригодны для парада. Я не могу сегодня содержать и двадцати тысяч из разрешенных тридцати, — пожаловался король. — Сейм постоянно урезывает средства. А оппозиция развязывает себе руки. Северин Ржевусский уже открыто интригует против моего кабинета.
— С оппозицией надо бороться собственными силами, — сухо ответила Екатерина. — Ты думаешь, Станислав, что мое «маленькое хозяйство» причиняет меньше хлопот? Вон Порта никак не уймется, вынуждает нас держать войска на южных границах.
— Мы могли бы действовать вместе, Катажина, — сказал Понятовский. — Польша готова выставить трехтысячный корпус. Если... — сделал он многозначительную паузу, — если, конечно, будет иметь его.
— Россия не собирается нарушать Кайнарджийский мирный трактат, — уклонилась от прямого ответа царица. — Не будем подталкивать и Константинополь.
— Поддержка Речи Посполитой не ухудшит отношения Российской империи с Портой, — стремился заверить ее Понятовский.
Но чем больше он говорил о своем стремлении изменить существующее положение в Польше при помощи петербургского двора, тем сдержаннее вела себя императрица. В ее глазах, казалось, приугасли и те слабенькие искорки, которые светились в начале встречи.
— А не поддается ли, дорогой Станислав, твоя партия самообману? — наконец спросила царица. — Армия армией, но есть и другие силы. — Она пристально смотрела на своего гостя с высокого кресла, похожего на трон в Зимнем, и в этом взгляде король, как это ни странно, прочитывал ответ. Как мало общего было у этой горделивой дамы с оживленной, страстной Катажиной, которую он знал еще великой княгиней, надеялся даже стать ее мужем.
— Мне трудно бороться, — ответил с грустноватыми нотками в голосе, — у оппозиции есть влиятельные покровители в России. Потоцких, великого коронного гетмана Яна Браницкого поддерживает князь Потемкин.
Лицо Екатерины покрылось красными пятнами.
— Не надо, Станислав. Зачем бросать тень на князя? — ответила резковато. — Не было бы у меня Потемкина, сколько слизняков высунуло бы головы из своей скорлупы! А, оставим эти разговоры, — встала она, — пора обедать.
Они вышли из кают-компании с приветливыми улыбками, и придворным могло показаться, что в кабинете монархи обменивались любезностями.
Когда садились в лодку, чтобы отплыть на «Десну», где гостей ждало роскошное угощение, налетела тучка, по тихой воде рассыпались горошинки дождя. Понятовский раскрыл над головой Екатерины шелковый зонтик.
— А вы предусмотрительны, — оценила она этот жест.
— Приходится, ваше величество.
Обед был на сорок персон. Король сидел справа от императрицы, слева — полномочный министр венского двора Людовик Кобенцль. Английский и французский послы занимали места напротив, рядом с Потемкиным. Звенели золотые и серебряные бокалы, громыхали пушечные салюты за тонкими стенами корабельного зала. После каждого залпа подвыпившие гости из свиты короля вскакивали с мест и кричали «Виват!» в честь монархов.
Прием длился до позднего вечера. Когда стихла торжественно-бодрая аллеманда[83], Станислав увидел за спинкой кресла императрицы темнокожего пажа с веером и перчатками. Он встал и тоже начал искать глазами свою шляпу. Екатерина велела пажу найти и подать ее королю.
— Когда-то ваше величество вручили мне значительно лучшую, — сказал он, поблагодарив.
— А разве эта не соответствует графскому титулу? — поняв его намек на корону, с иронией спросила царица.
— В ваших руках, государыня, и стекло становится бриллиантом, — польстил ей Понятовский.
Он умолял гостью остаться хотя бы на день, удостоить его своим присутствием на балу в Каневском дворце. Екатерина отказалась.
— Я никого не задерживаю, — сказала она Безбородко, попрощавшись со Станиславом у трапа, — только пусть знают, что мы отправляемся на рассвете. Я была бы плохой хозяйкой, если бы заставила римского императора ждать себя в чужом городе.
Проводив равнодушным взглядом королевскую лодку, царица поспешила в свой кабинет.
Петру не хотелось идти в тесную, душную прову[84], где уже спали вповалку утомленные гребцы. Речная прохлада, освежая лицо, отгоняла сон. Смотрел сквозь весельный порт на крутую гору, громоздившуюся напротив, и не верил своим глазам: гора шевелилась, будто огромное живое существо, которое неожиданно разбудили. Решил позвать Ивана, чтобы и ему показать увиденное диво, как вдруг на берегу зашипело, заклокотало. Сотни огненных потоков ринулись по склонам горы вниз. С ее верхушки устремились в побледневшее небо густые пучки ярких ракет, озаряя весь простор вокруг мерцающим светом. Напуганные утки, вылетев из своих гнезд, бились о высокие мачты судов, темными комками плюхались в воду, кроваво поблескивавшую внизу. С берега тянуло серой и пороховым дымом. На крутом выступе горы красноватым огнем посверкивал царский вензель.
83
Аллеманда — старинный придворный французский парный танец немецкого происхождения, исполнялся в умеренном темпе.