Бондаренко наблюдал этот удивительным фейерверк, устроенный польским королем в честь русской императрицы, и не мог постичь, зачем нужно было извергать в небо столько огня и дыма, пробуждать неожиданным грохотом гребцов, ослеплять несчастных уток, которые теперь уже никогда не вернутся в свои гнезда.
Смутная тревога охватывала впечатлительную душу Петра. Впервые после того, как они с Иваном оказались на галере, он почувствовал непреодолимое отвращение к своему теперешнему положению. Как и тогда, в монастыре. Хотя и по доброй воле стал гребцом, но держат на гребной палубе, будто узников. Даже выйти наверх не разрешают, хоть и умри здесь. Более всего угнетало то, что вынужден был натирать кровавые мозоли тяжелыми веслами в угоду чванливым панам и пани (насмотрелся уже на их лица через бортовое отверстие), путешествовавшим по Днепру с роскошью. Утешал себя лишь тем, что плывет в родные края, в свою степь, запах которой никогда не выветривался из его памяти.
— Просыпайся, браток, снимаемся, — неожиданно услышал хрипловатый голос Ивана.
— Как снимаемся? — с недоверием посмотрел Петро на своего товарища, сидевшего рядом. — Разве уже утро?
— Только рассветает, а слышишь, якоря берут. Наверное, торопится царица, — тихо ответил Сошенко.
Только теперь дошло до Петра, что он все-таки задремал и не заметил, как пролетела короткая ночь. Небо уже просветлело, а крутая гора, которая вечером полыхала пламенем и сияла снопами искр, сейчас темнела, будто огромная, обугленная головешка. К их галере подошла лодка. Матросы помогли подняться на борт французу и господину в темно-зеленом сюртуке.
— Гостили у короля, — кивнул Сошенко. — Тоже, наверное, умаялись, бедолаги. Заметил? — стрельнул насмешливым глазом. — Еле на ногах держатся.
До Кременчуга почти не останавливались — наверстывали упущенное во время бури. Хотя иногда и налетал попутный ветер и шли под парусами — весла все равно не разрешали сушить. Кто-то пустил слух среди гребцов, что плыть вот так, без остановок, будут до самого Херсона, потому что там якобы ждет Царицу какой-то король или даже сам император австрийский.
— А как же через пороги пройдем? — спросил вихрастый парубок, сидевший напротив Бондаренко, у своего соседа, мужчины с острым, мосластым лицом.
— Не знаю, — сердито ответил тот, — у меня голова не болит, пускай шкиперы думают, им виднее, а тут хотя бы до Кременчуга дотянуть. Руки отваливаются.
Петро тоже чувствовал, как их весло постепенно становится свинцовым. В ушах от целодневного напряжения будто шмели гудели. Но он только крепче сжимал пальцами скобу. Каждый гребок приближал его к цели, к тем порогам, о которых только что услышал краем уха.
Чем дальше плыли суда вниз по Днепру, тем шире раздвигались его берега, и с середины реки, с расстояния лучше просматривались подернутые голубым маревом степные раздолья, так тянувшие к себе. Здесь меньше было лесов, лишь в поймах курчавились сизо-зеленой листвой рощи ивняка да на волнистой кромке горизонта кое-где виднелись, подпирая голубое небо, островерхие тополя — неизменные спутники людского жилья.
В предвечерье впереди показались крыши домов, купола нескольких колоколен. Подходили к Кременчугу — пока что главному городу этого огромного степного края.
Глава четвертая
ВОДОВОРОТ
Еще раз пересмотрите,
Прочитайте снова
Книгу славы. Да читайте
От слова до слова.
Чигрин не думал, что так привяжется к Тарасу, найдет в себе столько тепла для него. После смерти Прищепы считал своим долгом заботиться о мальчике, хоть как-нибудь заменить ему отца. А получилось, что эти хлопоты и самому доставляли радость. Видел, как тянется к нему мальчонка, каким доверием светятся его глаза, и увереннее чувствовал себя в каменной яме, легче казался пудовый молот-кулак.
Как только сошли бурными ручьями последние снега в оврагах и пригрело весеннее солнце, зачастили сверху громоздкие фуры, успевай только загружать их. Булыжник, дресва, бут как в пропасть шли. Поползли слухи, что в Новых Кайдаках сгорел до основания новехонький деревянный дворец, построенный якобы для самой царицы, и что теперь управитель наместничества велел возводить на том же месте каменные хоромы. Поговаривали, будто дворец ненароком испепелил пьяный кайдацкий поп Евстрат, обкуривая кадилом царские покои. Выгонял нечистого, а впустил красного петуха.