— Тут вот что еще, — снова и снова повторял Хадриан. — Вы, пожалуй, правы, Харра… Надо думать, как-то это можно сделать. Должен быть какой-то способ…
— Довожу до общего сведения, — продребезжал Леман, — что я отправляюсь в столовую обедать!
— Весь процесс, — гремел Харра, — в принципе можно рассчитать, и отнюдь не только для частных случаев. Это, Леман, устаревшая точка зрения. Это известно сейчас любому школьнику! А теперь предлагаю устроить получасовой перерыв. Есть возражения? Единогласно. Ты что-то хочешь сказать, Хадриан?
— У меня такое ощущение, — проговорил Хадриан, — что мы где-то совсем близко. Я думаю, что при неких идеальных условиях возможно как-то…
Но последние его слова расслышать было невозможно, потому что в этот момент Вильде с шумом распахнул дверь. Он хотел о чем-то спросить Лемана, но столкнулся с ним уже на пороге конференц-зала, потому что тот направлялся в столовую. Передохнуть и поесть хотелось не только Леману: конференц-зал быстро пустел.
Я еще раз повторил про себя слова Хадриана об идеальных условиях, и тут меня словно осенило: наконец-то! По-видимому, и Хадриан был близок к разгадке. Я решил сейчас же в столовой поговорить с ним и Юнгманом.
Я быстро направился в вестибюль, но тут же угодил в лапы Кортнеру. Уж не поджидал ли он меня? Разговаривая со мной, он задирал голову, и я смотрел сверху на его казавшуюся треугольной физиономию.
— Я не понадоблюсь тебе после перерыва? — спросил он. Улыбка никак не соответствовала его кислому взгляду и поджатым губам. — У тебя, Киппенберг, будут сегодня какие-нибудь вопросы, связанные с отделом апробации?
В его тоне, кроме обычного подобострастия, слышались какое-то новые нотки. Этот человек во всех своих проявлениях вызывал у меня отвращение. Но я взял себя в руки.
— Если ты нам понадобишься, — сказал я, — я своевременно дам тебе об этом знать. Но ты у нас всегда желанный гость.
— Знаю, знаю, — ответил Кортнер.
Я кивнул ему:
— Мы завтра обязательно переговорим, — и устремился к двери с надписью «М».
Кортнер, чуть поколебавшись, последовал за мной и пристроился рядом перед белой кафельной стенкой. Медленно расстегиваясь, он заявил:
— Хоть я у вас и желанный гость, ты можешь и впредь сотрудничать с фрау Дитрих. Я вполне понимаю, что вам хочется с ней работать. — И он засмеялся отрывистым, словно кашель, смешком. — «Дело житейское…
Я молчал.
— Я бы тоже, — продолжал Кортнер, — охотнее имел дело с Дитрих, чем, скажем, с Харрой. — И опять этот кашляющий смешок.
— Или с Вильде, к примеру! — бросил я сухо.
Кортнер тут же отреагировал. В его голосе чувствовалась нервная дрожь.
— Не институтское руководство принимало этого Вильде на работу! И пусть он сует нос только в дела твоего отдела!
Ну и ну, подумал я, храбрый Кортнер — это уж что-то совсем новенькое! Я знал его только угодливым. Конечно, ему пришлось кое-что проглотить, и его раздраженное состояние было понятно. Я отвернулся, повесил на крючок пиджак, снял часы и закатал рукава до локтей. Когда я с излишней тщательностью, которая сохранилась у меня со времени моих занятий патанатомией, намылил руки чуть не до локтей и принялся их тереть, в облицованном кафелем помещении гулко, как эхо, прозвучал голос Кортнера:
— Какое Вильде дело до ящиков в нашем подвале? Вчера coram publico[2] он зашел слишком далеко! Пусть о ваших делах заботится, скажи ему!
— Это мало что даст, — спокойно ответил я.
Кортнер подошел к умывальнику и, застегивая штаны, несколько раз комично вильнул задом. Опять своим иезуитским тоном, приторно дружеским и одновременно угрожающим — этот тон и заставил меня насторожиться, — он проговорил:
— Интересно, до чего бы мы докатились, если бы каждый говорил вслух все, что думает?
Я вытер руки.
— Разве я, к примеру, — продолжал Кортнер, — все говорю, что думаю о твоем рвении, о твоем показном идеализме? — Он рыгнул и, прикрыв рот тыльной стороной руки, произнес: — Пардон! — Он спросил: — Но тебе ведь на это наплевать, верно?
— Совершенно наплевать, — ответил я, отвернувшись от него и надевая пиджак.
— Но другим, — продолжал Кортнер, — не думаю, чтоб было наплевать, если б они узнали, почему им приходится сейчас вкалывать по-ударному день и ночь.
Я неторопливо повернулся к Кортнеру.
— Договаривай, договаривай, — сказал я совершенно спокойно. — Я, кажется, начинаю тебя понимать.