— Малыш, не хочешь пойти со мной помыться?
— Я не хочу мыться.
Он хотел закрыть сонные глаза, но она засунула руку ему в штаны и нежно потеребила его член:
— А если вот так, все равно не хочешь?
Слабоумный невольно открыл рот, хихикнул и ответил:
— Ну, тогда я хочу мыться.
Она тихо вывела его за ворота. Он жалобно спрашивал, почему они будут мыться не на кухне, а куда-то идут, но она уговорами смогла увести его подальше от дома. Через некоторое время они пришли на берег речки, протекавшей недалеко от деревни. Испугавшись шума текущей воды и необычного взгляда старой девы, слабоумный попятился:
— Холодно. Хочу домой.
Однако старая дева быстро раздела его догола, уложила в кустах и уселась на него.
— Лежи тихо, малыш. Будешь хорошим.
Старая дева взяла его член, вставила в себя и начала трясти задом. И дурачок, как и прежде, открыл рот и, довольный, задвигал задницей в такт. Вокруг была кромешная тьма, не светился ни один огонек, только раздавались громкий плеск воды и шлепки тела о тело. Из женщины вырывались стоны. На этот раз не было нужды затыкать рот тряпкой. Наконец, достигнув оргазма, она завопила от восторга. Чуть позже она повернулась к слабоумному, который лежал и пыхтел, взяла его за руку и заставила подняться:
— Ладно, теперь давай мыться.
— Холодно. Я не хочу мыться.
— Так нельзя! Все равно надо помыться.
Она грозно сверкала глазами. Мальчик нехотя вошел в воду, держась за нее. Несколько дней назад прошел дождь, и речка стала полноводной. Когда быстрый холодный поток поднялся до его талии, он испугался и мертвой хваткой вцепился в ее руку. Старая дева вела его все дальше и дальше. За ее спиной закрутилась черная воронка.
Когда стало ясно, что исчезнувший ночью хозяйский сынок к утру не вернулся, весь дом перевернули вверх дном. Члены семьи разошлись в разные стороны в поисках дурачка. И только спустя два дня в деревне, что ниже по течению речки, служанка, стиравшая белье, увидела всплывшее тело слабоумного. Конечно, эта девушка тоже разинула рот.
Одноглазая
Прошло несколько лет. И вот в одном горном селении, на много десятков ли[3] удаленном от города, появилась женщина-поденщица, которая ходила с малолетней дочкой от дома к дому, выполняя на кухне разные мелкие поручения хозяек, за что получала объедки со стола. Это и была несчастная кухарка, имевшая связь со слабоумным, на которую из-за безобразной внешности да маленького роста не позарился ни один мужчина. И жизнь дочки, конечно, зародилась из семени дурачка. Зимой того года, когда его раздувшийся труп всплыл в деревне, расположенной ниже по течению речки, кухарка у топки на кухне чужого дома без чьей-либо помощи произвела на свет девочку. К счастью, ребенок слабоумного родился нормальным. На первый взгляд сходства никакого не было. Однако ее огромные глаза с двойным веком, которые казались то невинными, то пустыми и тупыми, то ко всему безразличными — только эти глаза были точь-в-точь такими же, как у дурачка. Так проявился закон наследственности.
Кухарка страдала каждый раз, встречаясь глазами с глазами дочери, которые напоминали о бедном мальчике. Поэтому и била ее. Не проходило дня, чтобы на теле девочки, худой, как палочки для еды, не появлялись синяки. Когда на нее сыпались удары, она забивалась в угол, жалобно плакала и снизу вверх смотрела на мать. В такие минуты ее несчастные глаза еще больше напоминали о слабоумном. Кухарке казалось, что она слышит его крик, раздавшийся в тот миг, когда он, протягивая к ней трясущиеся руки и глядя полными ужаса глазами, исчез под темной водой.
— Не хочу! Говорю же, не хочу я мыться!
Почему старая дева завела бедного дурачка в глубь речки под черную воду? Может, хотела отомстить хозяевам дома, так жестоко избившим ее, или навсегда запомнить самые счастливые мгновения за всю свою жизнь, пусть они и продлились недолго? Ответа и на этот вопрос мы не услышим. Все кануло в воду. Однако рассказ продолжается.
Зимой того года, когда дочери исполнилось шесть лет, кухарка в доме одного богача, владельца плантаций женьшеня, выпаривала сладкую патоку. В это время она, стесняясь хозяев, не позволяла дочери даже входить на кухню, и та целый день тряслась от холода у коровника перед кучей, где прело удобрение из листьев, соломы и навоза. Единственным теплом, которое бедное дитя могло получить на этом свете, оказался пар, поднимающийся из гниющей кучи, пусть тепло это тут же рассеивалось колючим ветром, леденящим кожу. Она закопалась в листья по самую шею, лишь голова торчала наружу, и никто бы не различил, то ли ее маленькое тельце превратилось в кучу с перегноем, то ли куча стала ребенком.