Ведущая схватила Ду Хун за руку и потащила к краю сцены, а потом сказала:
— Крупный кадр давайте! Крупный план!
Только тут Ду Хун поняла, что её показывают по телевизору, и на неё смотрит вся провинция, а то и вся страна. Она не знала, что и делать. Ведущая велела:
— Представься, как тебя зовут?
— Ду Хун.
— Погромче, пожалуйста!
— Ду! Хун!
— Ты сейчас рада? — снова спросила ведущая.
Ду Хун подумала-подумала и ответила:
— Да, рада.
— Погромче, хорошо?
Ду Хун вытянула шею и прокричала:
— Да! Рада!
— А почему? — не унималась ведущая.
Почему рада? Что это за вопрос? Этот вопрос поставил Ду Хун в тупик, но ведущая пришла на выручку:
— Ладно! Что ты сейчас больше всего хотела бы сказать?
Ду Хун пошевелила губами. Вспомнила какие-то готовые сентенции про то, что надо «постоянно самосовершенствоваться», и про то, что «надо наступить судьбе на горло», но не смогла сразу же связать их воедино. К счастью, тут зазвучала музыка. Скрипка. Сначала тихонько, но постепенно приближалась и становилась громче. Мелодия была лирическая и очень жалостливая. Ведущая не стала дожидаться ответа и под музыку начала рассказывать историю Ду Хун, причём с такими интонациями, словно декламировала стихи. Она рассказала, что «бедняжка Ду Хун» с рождения «ничегошеньки не видит», но «бедняжке Ду Хун» хватило «мужества жить дальше». Ду Хун разозлилась. Она ненавидела, когда её называли «бедняжкой» и говорили, что она «ничегошеньки не видит». Ду Хун стояла с вытянувшимся лицом, но ведущую переполняли эмоции. Настало время подвести жирную черту, и ведущая проникновенным голосом задала важный вопрос:
— Ду Хун, почему ты сегодня захотела сыграть для всех нас?
Да уж, почему? Ду Хун и сама хотела бы послушать. В зрительном зале воцарилась мёртвая тишина. Ведущая сама ответила на свой вопрос, растрогав зрителей до слёз:
— Бедняжка Ду Хун хотела отблагодарить всё общество, каждого из вас, всех дедушек и бабушек, дяденек и тётенек, мам и пап и всех детишек за вашу любовь!
Скрипка только что звучала фоном, а вслед за голосом ведущей вышла на передний план, отдаваясь эхом во всём зрительном зале, во «всем обществе», в каждом уголке земного шара. Эта скорбная мелодия, похожая на погребальные песнопения, проникала в самое сердце. Ведущая внезапно задохнулась — ещё слово, и она сама разрыдалась бы. «Отблагодарить». Вот уж о чём Ду Хун не думала. Она просто сыграла отрывок из Баха. Хотела сыграть хорошо, но не смогла. За что отблагодарить? Кого отблагодарить? Она кому-то задолжала? Когда? Да ещё и «всему обществу». Кровь прилила Ду Хун к лицу. Она что-то сказала, чётко помнила, как что-то сказала, но микрофон уже вырвали из рук, так что слова были равносильны молчанию. Звук скрипки достиг уже кульминации и резко прекратился, как раз поставив точку после слов ведущей. Ведущая обняла Ду Хун за плечи и повела её со сцены. Ду Хун всегда ненавидела, когда ей помогают идти. Ею двигало тщеславие. Она может сама. Пусть она «ничегошеньки и не видит», но вполне в состоянии сама уйти со сцены. На неё же смотрит «всё общество». Ду Хун хотела вырваться из рук ведущей, но сила любви непримирима, и ведущая руки не разжала. Ду Хун так и спустилась со сцены, бережно поддерживаемая ведущей. Она поняла, что пришла сюда не из-за музыки, а ради того, чтобы подчеркнуть чужую любовь, а ещё чтобы вернуть долг. Долг этот Ду Хун пока не исчерпала, но трогающая за живое мелодия для скрипки замолвила за неё словечко. Окружающие плакали, и чужие слёзы покрывали её долг. Сделайте доброе дело, пожалейте меня! Руки у Ду Хун тряслись, ведущая вызывала у неё отвращение. И музыка тоже вызывала отвращение. Ду Хун подняла голову и гордо задрала подбородок. Так вот, оказывается, что за штука эта музыка. Дрянь!
За кулисами стояла учительница музыки. Она заключила Ду Хун в объятия, прижав к груди, испытывая одновременно и горе, и восторг. Ду Хун не могла понять, с чего вдруг столько радости и столько горя, и не знала, как реагировать. Она лишь чувствовала дыхание учительницы, горячее, уже обжигающее.
Ду Хун чуть не получила ожог от дыхания учительницы и больше в класс, где проходили занятия игры на пианино, не заходила. Учительница сама пришла к ней в общежитие спросить, в чём причина. Ду Хун выставила соседей по комнате и заявила:
— Я больше на пианино играть не буду. Научите меня на эрху[19] играть.
Учительница недоумённо спросила: