— Разыскал я нашего ученого гостя, — без обиняков начал Кудайбергенов. — Странный человек: никому не доложил о приезде, живет себе спокойненько в гостинице, регулярно на пляж похаживает, вбирает в себя прелести окружающей природы. А чем занят в настоящее время, и в институте не ведают…
Тронутые сединой кустистые брови Актаева дрогнули и сошлись в линию.
— Давайте, Ильяс Мурзаевич, ближе к делу.
— Я полагал, Ахмет Актаевич, что поведение этого человека, образ его жизни в какой-то мере и вас, партийцев, интересуют… Но пусть все это не так важно. Моя забота о другом. Хотелось бы знать, для чего понадобился вам Виктор Николаевич? Мы ведь с ним, не скрою, рассорились однажды. Уехал, стали забывать, как его величали, теперь вот снова объявился… Небось и обком побеспокоил. Неужели пожаловался?
Актаев ждал этих слов. Поднялся, открыл сейф, вернулся на свое место с тонкой красной папкой.
— Отнюдь не жалоба, Ильяс Мурзаевич… Дело посерьезнее.
Кудайбергенов смотрел на папку не отрывая глаз. Секретарь отлепил от сшитка несколько листов. Каждая страница пронумерована. В папке оказалась карта со схемами, сложенная вчетверо. На ней множество пометок черной тушью, выходящих на поля. Актаев, будто проверяя наличие ценных документов, тут же аккуратно разложил их на столе и глазами пересчитал. Лишь потом придвинул разрозненные листки к посетителю.
Опытный глаз генерального уловил мелькнувшее недовольство на лице секретаря. По-видимому, он проделывал все это нехотя или считал нынешнюю встречу с Ильясом преждевременной.
Записку Табарова Кудайбергенов читал не торопясь, долго, будто хотел заучить наизусть. Отдельные места он перечитывал, встряхивал могучей головой, вздыхал, думал… Он рассчитывал увидеть в докладной Виктора Николаевича желчную обиду на несговорчивого генерального за отказ от сотрудничества с институтом. На страницах письма ни жалоб, ни упреков. Перед Ильясом Мурзаевичем лежало научное обозрение рудного края, каким этот регион виделся знатоку недр на нынешний день и в недалеком будущем. Изложенное приезжим ученым было настолько логичным и доказательным, что главный противник табаровских методов разведки в первое время не нашел, что возразить, чем «крыть» его доводы. В завершение автор искал поддержки у обкома. О том же ученый просил в начале года и Ильяса Мурзаевича. Странно, Табаров не только не ругнул руководителя объединения, но ни одним словом не вспомнил о нем, будто Кудайбергенова и не существовало. Это воспринималось хуже, чем отборная ругань! Доктор наук ставил перед обкомом задачу совершенно неожиданную: он просил проверить его предположения о больших запасах руды во всем регионе. Работы должны вестись параллельно с геологами края, но по новой методике…
— Странно, — произнес Кудайбергенов, дойдя до последней страницы.
— Что вас удивляет? — спокойно спросил Актаев. — Вам ли неведомо: каждое письмо, поступившее к нам, полагается внимательно прочесть и определить значение. Зачем пренебрегать добрым советом людей или подсказкой, когда говорят о деле? А записка товарища Табарова имеет особый смысл. Или вы не уловили смысла?
Вопрос секретаря прозвучал как начавшаяся проверка. Ильяса удручало не письмо Табарова, а реакция на это послание в обкоме. С горькой усмешкой генеральный проговорил:
— Десять, двадцать лет подряд мы, оказывается, копались что слепые кроты в земле, впустую транжирили народные деньги, вели разведку без отдачи… Сотни образованных, опытных геологов работали на показуху… Все разведанные месторождения, сданные государственной комиссии, не больше чем потемкинские деревни… Треть века люди выдавали на-гора не сырье, а пустую породу… А он, истинный ученый, знаток недр и патриот, приехал и увидел нашу мышиную возню, решил тут же разоблачить нас как негодников… Объявляет себя всевидящим. Явился в рудный край будто Христос-спаситель. Неправедных покарать за их грехи, а праведных, иначе говоря, своих единомышленников, объявить апостолами… Так я, Ахмет Актаевич, понял эту странную записку?
Секретарь обкома молча собрал разбросанные Ильясом листки.
— Думаю, Ильяс Мурзаевич, вам придется еще раз читать записку профессора Табарова, но при лучшем состоянии духа. Вы не заметили главного: речь идет о катастрофическом оскудении рудных запасов. Разве можно об этом говорить с иронией? — почти возмутился Актаев.
— О, Ахмет-жан![46] — вздохнул Кудайбергенов. — Это старая песня. Ее здесь исполняли на разные голоса всякие гастролёры до приезда почтенного Табарова. А рудники выдавали сырье и будут выдавать!