Разговор пока вел старший.
— Вы считаете, что супруга продешевила? Назовите другую цену.
Младший отчаянно давал ему поддерживающие знаки.
— Вы меня не поняли. — Казыбек морщился, будто от зубной боли. — Машина пока не продается. Кто знает, дадут ли мне новую? Поездим пока на прежней. Когда надумаем продать, пусть идет через комиссионку. Так что извините. Другого решения не будет. Лучше, если бы вы убрали из квартиры свои вещички сразу. И сегодня же пригоните машину обратно. Без милиции!..
Братья переглянулись. На лицах крайняя растерянность и удивление. Покамест они понимали только одно: между женой и мужем возникли разногласия. Не без того… Они готовы продолжить торг. Но когда? Тщательно вытерли руки о салфетку, застегнули пиджаки костюмов.
— Не прогоняйте нас сегодня! — взмолился Куат. — Давайте подумаем до завтра.
— Не советовал бы откладывать! — решительно заявил Казыбек. — Завтра я могу сдать ваш гарнитур властям.
Старший сказал сокрушенно:
— Да, Казеке, крепко вы нас подсекли! А мы-то думали…
— Думайте, как угодно! Не мешайте мне поступать, как я хочу.
— Апырай!..[51] Мы уже отправили свои грузовики! — послышалось за его спиной.
— Догоняйте или найдите другие! Даю срок: до вечера!
Выпроводив оборотистых братцев, запер за ними дверь на ключ. Зареванная, с мокрыми от слез щеками, Меруерт стояла возле вешалки, надевая плащ. Это было ее последнее средство воздействия на «толстошкурого» мужа. Казыбек не рассчитывал на такой поворот дела. Он ожидал, что Меруерт рассердится на него, через день-другой смирится со своей потерей. Выходит, за два года его отсутствия она извлекла кое-что из запасников своего характера. Или злополучный гарнитур этот, словно в него вложили волшебное зелье, приворожил ее сердце? Раньше она не была такой упрямой. Ему стало больно за подругу. Чистая, возвышенная Меруерт успела так низко пасть в своих честолюбивых помыслах. Глубоко ли это проникло в ее сознание? Так немного стоили ее убеждения — один только гарнитур? Казыбек мог бы жизнью пожертвовать за семью, за любого из детей, за Меруерт. Но за красивые деревяшки ломать добрые отношения в семье? Это не укладывалось в мозгу.
— Я сказал им все… Мебель заберут сегодня.
Она шла к двери, громко стуча каблучками.
— Меня будешь искать там, где окажется эта мебель. Возможно, на свалке. Разумеется, если я тебе нужна.
— Меруерт, подумай все же, тот ли это случай, когда нужно бросать вызов? Кучу подобного хлама или даже лучше, можно приобрести завтра самим.
— Мне наплевать на гарнитур! — вдруг заявила она. — Может, я захотела испытать, чего я сама стою в этом доме?
Перед носом Казыбека дверь захлопнулась.
Ушла. Перечеркнула прежние клятвы в том, что мир под крышей и лад в семье для нее всего дороже. К тем ее отнюдь не редким и не случайным рассуждениям щедро прибавлялись другие: невыносимо скучает в разлуке, не может жить без него… Может! Да еще как! И недели не прошло — закатила скандал с истерикой! Что оставалось мужу? Бежать вслед, просить прощения? В следующий раз она уже будет ноги вытирать о тебя, диктовать нормы поведения.
У Меруерт был своеобразный характер, она умела настоять на своем. И делала это довольно искусно: то уговорами, то лаской. «Перебесится и вернется. Иногда человеку нужно лишь проветриться на улице, чтобы голова заработала ясно, без заскоков. Но такие вспышки вражды, какая произошла сегодня, не проходят бесследно. На сердце и памяти остаются зарубки».
Казыбек не знал: сердиться на супругу или жалеть ее? И то и другое было сейчас неподходящим. Больше, чем злополучный гарнитур, в его душе занимало место сомнение в жене.
Шагнул в гостиную. В его глазах все поблекло, имело совсем другой вид. Красивые вещи, которыми он непроизвольно любовался полчаса назад, утратили свой лоск и раздражали, как виновники скандала. К сердцу подступала ярость.
Теперь Казыбек ловил себя на желании хватать что под руку попадется, сокрушать, громить. Вид поверженного врага лечит бойцу раны. Возле собранного серванта он увидел забытый кем-то кухонный топорик. Подхватил это орудие, подбросил в руке, пробуя на вес. Примерился, с чего начать. Больше всего места в комнате занимала, конечно, стенка. Замахнулся на верхний угол, откуда поблескивал из оберточной бумаги кусочек зеркала.
— Папа! — остановил вопль. — Тебе плохо? Давай прогуляемся в горы.