Кали Наримановичу стало жаль бурильщика. Он набросился на главу рода:
— То, что вы сделали, Токтасын-ата, считается непозволительным и карается по закону. Человек не скотина, чтобы запирать его в хлеву. У тебя не сарай, а тюрьма, настоящий карцер — без доступа света.
— Ничего себе тюрьма! — возмутился старик. — Хотел бы я вот так поваляться денек-другой на всем готовом! Да ведь на харч себе нужно заработать сначала, а потом лежать. Понадейся на таких сынов — с голоду ноги протянешь!
Кали Нариманович не согласился с ним, заметив, что у него на комбинате наберется десяток непросыхающих поклонников зеленого змия, но ни одного еще не оставляли под землей или где-либо в подсобке в знак наказания за нарушение норм.
— Наказывать надо, но унижать человека ни в коем случае, — заключил наставительно гость.
Токтасын выслушал начальника, потряс бородкой в знак согласия, но остался непоколебим в своем выборе средств искоренения зла.
— Мне ызвестны все тывои законы на этот ысчет, — заявил он с гневом. — Они как раз и разбаловали наших джигитов. Но, слава аллаху, для нас ыстариков, достигших девяноста лет, теперь нет закона, чтобы мы только по бумагам, а не по своему разумению искореняли порок в своих детях.
— Как нет закона? — изумился Жаксыбеков.
— Говорят, ыстарики в одном ауле попросили вернуть им власть над своими детьми, даже взрослыми, и Москва разрешила.
— Не слышал о таком разрешении! — воскликнул директор.
— А тебе и слышать незачем… Тебе еще далеко до моего возраста… Так вот… Пусть этот балбес, — старик ткнул пальцем в сына, — еще спасибо скажет, что так легко отделался… Я мог бы его подвесить на сухой груше за ногу или там за что еще… Кланяйся, шельмец, теректиру — он спас тебя от родительского гнева! — приказал он Науканбеку.
Сын промычал что-то нечленораздельное.
— А у тебя, — продолжал старик толковать Жаксыбекову, — эти ыдвадцать, или сколько их там есть на прокорме, живут как у бога за пазухой: ни палкой по хребтине не пройдись, ни в закуту не загони. Дадут кому-нибудь пятнадцать суток, так он дня в каталажке не просидит. Метлу в руки и пыль гонять на улице… Стариковская работа, скажу я тебе. Ты бы его, прохвоста, опустил бы пониже, где руду долбят. В самую глубокую ямину, на хлеб и воду посадил.
— Жестокость — не средство воспитания, отец! — вразумлял старика директор комбината.
— Э-э, о чем ты толкуешь! — входил в раж Токтасын. — А позор на голову отца с его стороны не жестокость? Бутылки собирать по закоулкам да возле пивной выстаивать часами — радость для отца с матерью? Нет, дорогой теректир, нас так не воспитывали! Пусть сорвется еще раз, я его в яму для каскыра[63] затолкаю. А потом ысудите меня, если вы такие добрые к молодым, а к старшим жалости не имеете.
Науканбек, отдышавшись на свежем воздухе, стал понемногу приходить в себя. Прислушивался к спору между отцом и Жаксыбековым. В словах гостя было сочувствие к потерпевшему и какая-то, быть может, остаточная вера в него, сохранившаяся с тех времен, когда Науканбек сиживал у этого доброго человека на коленях…
Кали Нариманович издавна был желанным человеком в доме отца. Единственный из окрестного начальства, Жаксыбеков находил время завернуть в аул так просто, без особых причин, потолковать с дедами, послушать отнюдь не пустые разговоры старших о житье-бытье. Долго терпел Токтасын проделки своего младшего, наконец осерчал до глубины души. Сарай куда ни шло. Мог в сердцах ударить тем, что под рукой оказалось. Теперь судьба Науканбека зависела от настойчивости Кали Наримановича: отдаст или не отдаст «теректиру» сбившегося с пути сына на поруки?
В глазах недавнего узника промелькнул огонек надежды. Он ловил каждое слово беседы между вершителями его судьбы, ликуя оттого, что гость пытается урезонить разбушевавшегося отца, берет таким образом провинившегося под защиту. У отца было много прав над ним — об этом Науканбек не забывал даже тогда, когда валялся сутками на подстилке для быка. Сейчас отец твердил о том, что ему нужен помощник в пригляде за скотом. Женщинам тяжело доставать воду из колодца, носить на себе корм.
С такой мерой перевоспитания сына не согласился Жаксыбеков.
— Оставь, старина, эту затею. Твоих овечек будет пасти внук, гляди какой он вымахал! А джигит, тем более прошедший отцовскую науку, нужен на буровой установке… Другие хотели бы к станку — не получается. Под рукой Науканбека моторы как часы идут. Его до сих пор вспоминают у дизелей… А что недоглядели за ним — все виноваты. Принесут дружки ведро пива от прилавка и тешатся: вылакает любитель хмельного напитка или под стол головой сыграет? А не спросить ли нам, почтенный Токтасын-ата, у самого виновника наших переживаний: где он хочет доказать отцу и мне, гостю вашего дома, что не лыком шит, не все еще потеряно? Если овец пасти — я первым его с таким выбором поздравлю; если город выберет, чтобы у меня на глазах быть — клятву примем, поверим на слово джигиту. Да и по детям, наверное, скучает. Что ни говори, сам — родитель.