— Grashia, donna, — сказал он. — Вечерами мы частенько сидим у костра и рассказываем разные истории, поэтому я сразу узнаю хорошего рассказчика. — Он улыбнулся. — Вам бы цыганкой родиться.
Луиза улыбнулась в ответ и едва заметно покачала головой:
— Вы еще можете смеяться, мистер Бласко? После всего что вы пережили, после того, как я вам рассказала об их замыслах, вы еще можете смеяться?!
— Донна, я жив, здесь тепло и дают еду. — Я-то думал в ту самую ночь, когда они заперли мня вместе с Яношем, что мне конец, но я до сих пор жив, мне тепло, и у меня есть еда. И когда я слышу смешную историю, почему бы и не посмеяться?
Он подумал о чем-то и добавил:
— И, пожалуйста, донна, не называйте меня мистером Бласко. Меня зовут Бласко и все.
Она снова улыбнулась:
— Очень хорошо. Но если вы — Бласко, то я — просто Луиз а.
Старик покачал головой:
— Нет, донна, нет. Мне не пристало говорить с вами как с ровней.
Луиза сердито воскликнула:
— Бласко, если вы хоть немного узнали меня за эти несколько недель, вы должны понимать, что я презираю эту богопротивную расистскую чушь, которую проповедуют здесь эти сумасшедшие!
— Донна… — начал было Бласко, слегка растерявшись от ее горячности.
— Мы все равны, Бласко! Все дети Господа нашего — братья и сестры!
— Pairei faviori, ma donna![8] — засмеялся Бласко. — Я ведь не имею ввиду ваш народ и мой! Просто вы замечательная женщина, медсестра, жена святого человека, а я всего лишь бедный странник. Мне и думать нельзя обращаться к вам по имени.
Луиза слегка покраснела:
— Простите, Бласко. Я просто привыкла, что здесь все говорят о… Впрочем, неважно. Простите… — она помолчала, нахмурившись. — А что касается святости моего мужа… Я не знаю. Он говорит, что у нас нет выбора, и что если мы не будем действовать заодно с Брачером, нас обоих убьют. Самое главное, что он верит в это, верит, что защищает нас обоих, но…
Бласко пожал плечами:
— Может быть, вы слишком строго судите вашего мужа. Ему ведь тоже не позавидуешь.
— Уж вам-то он точно не завидует, — ответила она, — и мне кажется, что это и есть настоящая причина. Он просто напросто боится.
— То-то и оно, донна. Ему не хотелось бы поменяться со мной местами. Так что ж его винить! Что до меня, так я не желаю ему зла. Мой народ страдает от ваших… — он запнулся, внезапно осознав, что несчастная женщина возлагает на себя ответственность за то, что на самом деле вне ее власти. — …от жестокости… этих людей. И раз уж я могу понять страх вашего мужа и простить его, то вы тоже можете это сделать.
Она отрицательно покачала головой:
— Пусть это и несправедливо с моей стороны, мистер Бласко, но я так не могу. Ну, ладно, мой брат, в конце концов, всего лишь невежественный фанатик, хотя это ни в коей мере не оправдывает его. Но ведь мой муж просто боится смерти.
Бласко засмеялся:
— Но, донна, разве страх перед смертью — это не самое лучшее оправдание?
Она снова рассердилась.
— Фредерик и его банда — жестокие, больные, опасные люди, и выходит, Джон хочет им помочь, только бы спасти свою шкуру. Да так ли уж хороша жизнь, чтобы спасать ее такой ценой?
Бласко ответил, усмехнувшись:
— Да, донна, да. Вы правы, иногда жизнь бывает сущим наказанием. Для некоторых она — тяжелая ноша, а смерть — недостижимая цель.
Она знала, кого он имеет в виду:
— Вы — о Калди?
— Да, — кивнул он, — о несчастном Яноше.
Луиза некоторое время молчала.
— Бласко, а что с ним? То есть я хочу сказать, я знаю, что он сделал, я сама видела… но я не понимаю… Что же все-таки с ним происходит?
— Он оборотень, — просто ответил Бласко.
— Нет, нет, я имею в виду… почему… ну, как бы это сказать… В чем причина его болезни?
— Он не болен, донна, — вздохнул Бласко, — он проклят. Наказан.
— И все-таки брат и муж, по крайней мере, нравы в одном, — сказала она, не придав значения его словам. — Это, видимо, какой-то химический процесс, нечто такое, что можно измерить и понять. В конце концов, сейчас двадцатый век. И мы все достаточно цивилизованные и образованные люди, чтобы относиться к древним предрассудкам как… как к предрассудкам и не более.
Бласко пристально взглянул на нее, потом скользнул взглядом по степам камеры и сказал:
— И намного ли по-вашему поумнели люди, донна? Я вот всего лишь невежественный старик, но и для меня не секрет, что люди-то в большинстве своем еще глупее, чем я, и во сто крат опаснее, чем Янош.