Роб не нашел слов. Впереди бесконечной грядой тянулись в сторону Сирии невысокие желто-коричневые холмы. Он разглядел еще одну курдскую деревушку; над ржавыми железными крышами, словно сторожевая вышка в концлагере, вздымался изящный коричневый минарет. Робу хотелось возразить, мол, своим положением курды в какой-то степени обязаны собственным традициям, самоизоляции, своей религии. Но решил, что вряд ли Радеван в настроении его выслушивать.
Дальше они ехали молча. Дорога становилась все хуже и хуже, а тянувшаяся вдоль нее полупустыня все неприветливее. В конце концов машина вновь свернула, и Роб, подняв глаза, увидел одинокое тутовое дерево на фоне безоблачного неба. Радеван сказал: «Гёбекли» — и резко остановил машину. Потом обернулся и улыбнулся; к нему неожиданно возвратилось хорошее настроение. После чего вышел из машины и, точно личный шофер, открыл для Роба заднюю дверь. Тот смутился. Он вовсе не желал обзаводиться личным шофером.
Радеван вернулся в машину и извлек газету с большим портретом футболиста на первой полосе. Было ясно, что он настроен ждать. Роб сказал: «Пока» — и добавил: «Через три часа?» Радеван только улыбнулся.
Повернувшись, Роб пошел вверх по склону холма и вскоре оказался на вершине. За спиной на тридцать километров тянулась долина с тонущими в пыли деревушками, безжизненной пустыней и хлопковыми полями с чахлой порослью. А впереди открылось потрясающее зрелище. Посреди сухой равнины возвышались семь холмов. На самом большом из них копошилось множество землекопов и археологов. Они поднимали ведра с камнями и внимательно изучали свою добычу. Были там и палатки, и бульдозеры, и теодолиты.
Ощущая себя непрошеным гостем, Роб продолжил путь. Некоторые землекопы отложили лопаты и, разогнувшись, провожали его взглядами. И когда он почувствовал себя совсем уж неловко, к нему приблизился самый настоящий европеец лет пятидесяти с чем-то. Роб узнал Франца Брайтнера.
— Willkommen[3], — приветливо сказал немец таким тоном, будто был уже знаком с Робом. — Вы ведь журналист из Англии?
— Да.
— Вам очень повезло.
4
В главном вестибюле больницы Святого Фомы было как всегда многолюдно. Старший инспектор Марк Форрестер протискивался между суетящимися медсестрами, болтающими родственниками и креслами на колесах, в которых под подвешенными к металлическим штативам капельницами сидели старушки. В третий раз за утро он задумался, справится ли со своей задачей.
Он должен поговорить с изувеченным человеком. Это нелегко. Ему довелось повидать многое — как-никак сорок два года жизни за плечами, — но в этом деле его что-то особенно тревожило.
Увидев табличку «Отделение интенсивной терапии», Форрестер взбежал по лестнице, подошел к стойке, предъявил симпатичной девушке полицейский жетон — и в ответ Марка попросили немного подождать.
Буквально через несколько секунд из двери вышел врач, с виду китаец, на ходу стягивая резиновые перчатки.
— Доктор Синг?
— Инспектор Форрестер?
Форрестер кивнул и протянул руку. Ответное рукопожатие показалось ему неуверенным, как будто доктор собрался сообщить дурную весть. Форрестер почувствовал легкий приступ паники.
— Он еще жив?
— Да. Только…
— Что с ним случилось?
Врач посмотрел куда-то вдаль через плечо Форрестера.
— Полная глоссэктомия.
— Простите?
Врач вздохнул.
— Ему отрезали весь язык. Чем-то вроде ножниц…
Форрестер взглянул на пластиковую двустворчатую дверь, за которой находились палаты.
— Боже!.. Мне сообщили, что дело плохо, но…
Где-то за этой дверью находился его единственный свидетель. Пока живой, но без языка.
Доктор покачал головой.
— Огромная потеря крови. И не только из-за… языка. Ему вдобавок вырезали полосы на груди. И обрили голову.
— Выдумаете?..
— Я думаю, что если бы их не спугнули, дело обернулось бы еще хуже. — Доктор взглянул Форрестеру в глаза. — Точнее говоря, если бы сигнализация в автомобиле не сработала, его, по всей видимости, убили бы.
Форрестер тяжело вздохнул:
— Преднамеренное убийство.