— Прекрасно. Нет, правда, все отлично. — Линдси рассеянно провела рукой по плоскому животу. Диета и упражнения. Никаких проблем. Исполнение желания.
— Ну и чудесно. А ты не против дополнительной нагрузки — на тебе ведь обед и все такое?
— Нет. — Кажется, она слишком поспешно это выпалила. — С обедом все под контролем. А участвовать в показе — одно удовольствие. Завершающий аккорд.
— Ну замечательно. Замечательно, солнце. Я страшно рада, что ты нас выручишь. — Эвелин понимающе усмехнулась и вернулась к списку десертов: — И я полагаю, твой выбор ягод с мятой безупречен. Лучшего завершения обеда не придумать. Никаких яблочных тортов! — Эвелин захохотала, а с ней за компанию и Линдси. Ха-ха-ха! Яблочный торт — умереть со смеху!
Линдси выскочила от Эвелин и до своего кабинета летела как на крыльях. Она будет участвовать в показе! Линдси Тейт-Макдермотт и ее новенькая задница шестого размера[19] будут дефилировать по подиуму чикагского Женского фонда. Какой прекрасный финал волшебного дня, как десерт после превосходного обеда. Завершающий аккорд.
Джил постучала к Мэттью. Он не ответил, она постучала сильнее, ей уже не было страшно, что дверь распахнется и глазам предстанет то, что видеть не очень хотелось. Подождала. Если сейчас же не откроет, она струсит и откажется от своего плана — у нее не хватит духу попросить его помочь. Не поднять тяжелый ящик или натянуть большой холст, нет. Ей нужна помощь, которой она еще никогда ни у кого не просила, очень личная помощь.
Джил покрутила ручку. Заперто. «Дура я. И план дурацкий. Не нужна мне никакая жилетка, чтоб поплакаться. Мне просто…»
— Иду, иду! — раздался за дверью голос Мэттью.
Дверь открылась, и натурщица Мэттью, накидывая легкий халатик, искоса бросила на Джил уничтожающий взгляд. Джил оставила его без внимания.
— Не хотела мешать, но мне очень нужно… Хотела поговорить. — Она опустила голову, перевела дух и на секунду зажмурилась, пытаясь унять нервы.
У Мэттью обе руки были в свежей краске телесного цвета. В одной руке он держал кисть.
— Ничего. Мы все равно уже собирались закругляться. — Мэттью присел, заглянул ей в глаза. — Эй, что стряслось? — Он хотел тронуть ее за плечо, но вовремя спохватился и обтер руку о перемазанные краской джинсы. — В чем дело? — Он за подбородок приподнял ей голову, чтоб видеть глаза.
— Мне нужно… Я… — Джил едва удерживала слезы.
Мэттью выпрямился и обернулся назад:
— Синнамон?
Синие глаза Синнамон внимательно следили за происходящим.
— Да?
— На сегодня все. Можешь одеваться.
Синнамон постояла не двигаясь, будто не расслышала, затем повернулась и лениво направилась к японской ширме в дальнем конце студии. Один за другим с верхушки ширмы исчезли шерстяной свитер и джинсы.
Мгновение — и Синнамон уже перед ширмой. Вероятно, дама из тех, что не обременяют себя возней с нижним бельем, решила Джил. Вон как соски топорщат свитер.
— Завтра продолжим. В десять? — сказал Мэттью.
Синнамон медленно наклонила голову:
— Ладно.
— Тогда до завтра.
Она проплыла мимо Мэттью, сверля взглядом Джил.
Джил вроде бы не прервала ничего интимного, но Синнамон явно демонстрировала, что незваная гостья спутала их планы.
Когда они остались одни, Мэттью повторил вопрос:
— Так в чем дело, Джили?
Джил медлила. Оказавшись здесь, она уже не знала, хочет ли идти до конца, готова ли исповедаться.
Наконец выговорила:
— Я в ступоре. Выставка на носу, столько надо успеть, а я не в состоянии даже… — Снова подступили слезы. Джил задрала голову, чтобы остановить их. — Такое чувство, будто с ума схожу. Я… просто сама не своя. Со мной еще никогда такого не бывало, никогда в жизни.
— Тебя никогда не заклинивало?
Джил покачала головой и всхлипнула.
— Джили, малышка! Ты что, вчера родилась? Всех заклинивает. Особенно накануне выставки.
Это верно, перед выставками она всегда была на взводе — сплошной комок нервов. До бесконечности возилась с какой-нибудь картиной, из кожи вон лезла, чтобы довести до ума, делала последний мазок — и гробила все к чертям собачьим. Но работать-то она могла. Нервы шалили — да. Но сейчас совсем другое.
— Я не могу работать. Пялюсь на холст и… ничего.
— Сли-и-ишком уж ты строга к себе. Надо рассла-а-абиться! — Мэттью подошел к раковине, сунул руки под воду. — Присядь-ка, потолкуем. — Он мотнул головой на диван у окна.