Гридни стеганули коней к стенам Переяславля, и через некоторое время смерды уже вели в четыре руки здорового черного быка. Глаза быка были красны, размах рогов поражал.
— Победишь быка — выйдешь против степняка, — обронил воевода борцу.
— Не велика честь — животину заломать. Почто тварь родовую мучить? Не велит бог, кабы не обряд, — раскатисто обронил борец и скинул кольчугу, оставшись в рубахе да закатав рукава.
— Так и скажи, что борец только на словах, — хмыкнул священник. — Может, бог твой и слова твои подтвердит?
Борец лучезарно улыбнулся и подошел к быку. Дружина расступилась, давая круг для боя. Смерды опустили веревки и разбежались.
Бык вырвал копытом дерн земли, и его ноздри выпустили тяжелый воздух. Борец хлопнул в ладоши, растер ладони и пошел на быка. Дал бык резвый старт на жертву, и Сема едва не вскрикнул, когда рога почти поддели мужика. Борец извернулся, одной рукой обхватил быка за рог, а другой схватил за мохнатый бок. Рогатый застыл, затем взревел — в руке борца оказался кусок бока: кожа с мясом и обломки ребер. Внутренности посыпались наружу. Жалобный вскрик копытного прокатился по округе, бык припал на колени и завалился в траву, истекая кровью. Борец обошел быка, взял за рога и, шепча, вывернул шею, избавляя животное от мучения долгой смерти.
Борец повернулся к князю и бросил кусок мяса под ноги коню. Коника повело в сторону, и гридням пришлось подскочить к Владимиру, чтобы удержать.
— Знатный борец, — обронил Владимир. — Иди и принеси нам победу.
— Не буду драться, — сухо обронил борец.
— Отчего же? — донеслось от воеводы.
— На кой мне за чужого бога жилы рвать? Нападут, буду биться, а пока стоят, чего мне в битву лезть?
— Так не за бога дерись, за князя своего, за землю родную. Переяславль отдадим, еще придут. — Перебил отец борца. — Не те они уже, что при Святославе. Осерчали.
— Не буду драться, пока князь не поклянется, что не заставит меня ни сейчас, ни потом клятву новому богу давать. Пусть позволит мне держаться старых устоев, — обронил борец.
— Да как ты смеешь, смерд?! Головы лишиться захотел! — Вскипел священник. — На колени и моли о пощаде!
— Не престало русичу на коленях стоять. А за Рода и головы не жалко. Ты же за своего бога волхвов рубишь, на кострах палишь, так и я за своего голову оторвал бы тебе, кабы ты не подле князя был, кабы не клятва. Только клятву я давал старому князю, Владимиру, а не Василию, как ныне зовется крещеный. Смотри, монах, могу и передумать.
Воевода взялся за меч, дернул коня.
Борец рванул рубаху и, обнажив грудь, приблизился к воеводе:
— А руби ты меня, воеводушка. А не буду биться!
— Упрямый черт! — обронил воевода, сдавливая эфес меча. — Ума нет и не будет. Нет больше старых богов, за что умирать собрался?
— Как же нет, когда по-прежнему светит солнце Ярилы, дует ветер Стрибога, гремит гроза Перуна? Я есть, значит, и боги есть. Не паду на колени и биться не выйду, пока князь слово не даст, что не будет заставлять окаянный крест надевать и православие на правоверие менять.[1]
Владимир вновь посмотрел на борца на другом конце поля. Печенежская рать с минуты на минуту грозила броситься в битву. Борец верное время выбрал, чтобы требовать. Либо дружину в крови утопить, либо пойти на уступки. Оставить смерду жизнь — значит, дать выбор дружине: переходить в новую веру али держаться старой, а отрубить дерзкому голову — значит, броситься в безнадежный бой.
— Коли нет мозгов, держись своих богов, — обронил Владимир, а глаза досказали недосказанное: «Да проси защиты, чтобы не прирезал тебя лихой человек не сегодня, так завтра».
Борец вновь расплылся в лучезарной улыбке и смело пошел сквозь расступившийся строй на поляну, где печенежский богатырь уже поносил русичей за то, что растеряли храбрых людей, за то, что новому богу храбрые и вольные не нужны, только рабы и смиренные.
Оба сошлись посреди поля.
Печенег был выше на полторы головы и шире в плечах, а русич держался правды и верил своим богам. Обхватили друг друга, и сдавил печенег так, что едва не хрустнули ребра русича, дыхание остановилось, и лицо покраснело от напряжения. Давил, давил печенег, да не падал замертво русич, а как чуть ослабил хватку, так сдавил русич. И хрустнули ребра печенега и потекли по губам багровые ручейки.
Пал печенег замертво и дрогнуло войско на той стороне поляны. Подались кони вражины от стен Переяславля, и не возвращались больше печенеги к градам русским.
Так Сема узнал, как Владимир Святой, «не потеряв ни одного человека, отогнал врага от земель русских».
1
Родоверие в старину называлось православием (правильно славящим богов). Радетели новой веры называли себя правоверными (правыми в вере). Позже проповедями людей запутали, и христиане стали называть себя православными. В современном мире правоверными называют себя мусульмане.