Далее – «безмолвная сцена» – кажется, так говорят в классических пьесах?
Но я не стал тянуть паузу:
– Ну что, теперь понял? – угрюмо спросил, входя следом.
Карен не обернулся.
Он молча рассматривал ряд оставшихся «джетпаков» с раскуроченными внутренностями – из-под открытых кожухов на моторах неряшливо торчали перерезанные провода.
Восемь реактивных ранцев – на каждом по два турбовентиляторных двигателя. Коту пришлось быстро работать. Но он все сделал на совесть. И успел улететь, напялив девятый ранец…
– Сука! – хрипло выдавил Карен.
– Еще та, – кивнул я.
Несколько секунд мы молчали.
Потом Седой оглянулся – уже с другим лицом. Так, будто за одну минуту он постарел еще лет на десять. Опустил плечи и потерянно забормотал:
– Это что… из-за меня? Кот правда поверил, что его хозяин смог выжить?
Я качнул головой:
– Когда ты с ними базарил – Кота уже здесь не было.
По лицу Карена пробежала гримаса:
– Трусливая полицейская тварь! Наложил, гнида, в штаны…
– Это вряд ли. Скорее, оценил обстановку и понял, что ему тут не фиг больше ловить.
Седой моргнул и отвернулся, сжимая кулаки в бессильной ярости. Конечно, он знал бывшего начальника охраны лучше меня. Но сейчас ему было не до логики. Сейчас его душило отчаяние – я понял это по вздувшимся на его шее венам.
Какое-то время мы ковырялись в моторах.
Был бы на моем месте Ромка – может, он чего-то бы и придумал. Ромка вообще здорово сек в технике… А для нас это было безнадежно.
Карен матернулся и бросил отвертку в дальний угол ангара.
Да, хватит себя обманывать!
Мы вышли из ангара и опять вдохнули свежего ветра пополам с дождем. В сущности – это единственное, что нам оставалось.
Сколько там впереди?
Полчаса? Десять минут?
Седой перерезал за собой веревку, даже крюк прихватил, но конец по-прежнему свисает из открытого окна ванной. Скоро его заметят. Тогда даже идиот сообразит, что Цебеля нет в живых.
Все выходы на крышу заперты на крепкие засовы – вероятно, Кот постарался.
Только долго ли они выдержат?
Мы присели на деревянный ящик под козырьком надстройки. Ветер сюда не задувал, и лишь отдельные дождевые капли прилетали в лицо холодными брызгами, собирались в мелкие лужицы на черном рубероиде крыши…
Вода – это хорошо.
Я достал из рюкзака флягу, сделал глоток и передал Карену. Закрыл глаза, вслушиваясь в шорох дождя…
Два автомата у нас, на каждого – по два запасных магазина. Плюс два пистолета.
Еще есть рация. Только переговоров уже не выйдет – исчезновение Кота расклада не изменило. Скорее наоборот. Парочку мертвецов на крыше тоже запишут на наш счет.
Значит, все, что остается, – девяносто патронов на брата. Пистолеты выносим за скобки…
– Уйдем с музыкой, – глухо пробормотал Карен.
Да, этого мало, чтоб проложить дорогу по трупам. Зато достаточно, чтоб прихватить с собой несколько рьяных приверженцев Цебеля.
Я открыл глаза и посмотрел в небо. Низкие облака ползли с запада на восток.
Скучная, муторная погода. И дело нам предстояло скучное, противное…
Убивать и умирать.
С музыкой?
Можно и с музыкой…
Я достал из кармана рюкзака плеер. Несколько секунд рассматривал маленький исцарапанный корпус. Потом подключил наушники. Нажал play, и в уши полилась мелодия – та самая:
Последняя песня, которую слушал Ромка.
Даже не верится, что написана много лет назад, – Ромка рассказывал, еще до Сумерек. Говорил – она звучит, как напоминание. «Понимаешь, Глеб, песня-то – про главный выбор!»
Тогда мне это казалось глупостью. Юношеским бредом. Но теперь… Я знаю: хоть и был он моложе, зато лучше успел понять наш искалеченный мир.
Нет, вовсе не случайно досталась мне в наследство старая песня.
Она была как Ромкино завещание. Словно даже мертвый он шел рядом. И каждая капля его крови, крови Кида огненными росчерками озаряли мне дорогу.
Неужели я не смогу пройти ее до конца? Неужели так и не сумею выполнить обещание?
«В темноте рычит зверье – не видно глаз, но все в их власти…»
Карен тронул меня за рукав. Я повернул голову, сквозь музыку разобрал его неуверенный голос:
– А можно… и мне?
Я кивнул, снял наушники и передал ему вместе с плеером. Дальше – не так важно. Дальше – про тех, кто в этой борьбе сделал иной выбор. Все слова отложились в памяти, а мелодия до сих пор звучит у меня внутри:
Выходит, что написано про другого моего товарища? Почти брата, связанного со мной самым крепким, что есть на свете, – благословением Зоны?
Неужели именно он погубил нас всех?
Я не хочу об этом думать. Но лицо Джокера с синяками, с дыркой от пули во лбу опять встает перед глазами.
Люди иногда меняются, но разве настолько? Как он мог вляпаться в такое поганое дело? Что заставило его служить одному из упырьих кланов?
Теперь я уже никогда не узнаю…
– Хорошая песня, – сказал Карен, снимая наушники.
Я молча кивнул. И опять спрятал плеер с наушниками в непромокаемый карман рюкзака.
Плеер принадлежал тому, чья гибель была и на совести Седого. Только сейчас не хотелось об этом говорить. Хотелось просто смотреть в небо – надеясь, что дымка хоть на пару секунд развеется и откроет даль за рекой в скупом сиянии октябрьского солнца…
Жаль, просвета не было.
Облака все ползли и ползли – осязаемо, свинцово тяжелые. Капли дождя сливались в косые струи. Росчерк молнии озарил их на долю секунды. И вслед за ней долетел раскатистый гром.
Почти без паузы, будто эхо, послышался удар в дверь – ту, что вела на лестницу с пятого этажа. Кажется, боевики Цебеля уже все поняли. Сейчас они всерьез возьмутся за дело…
Я затаил дыхание, вслушиваясь.
Да, сквозь кирпичи и железо можно различить монотонный гул.
Мы с Кареном молча переглянулись. И остались сидеть под навесом.
Минут десять у нас еще было.
Целая вечность…
Прежде чем охрана справится с первой дверью, войдет в надстройку и начнет алмазной фрезой вскрывать вторую стальную дверь – ту, что маячит в нескольких шагах от нас.
Опять сверкнуло в облаках – теперь ближе.
И вместо грома вдруг раздался надтреснутый голос Седого:
Он пел хрипло, отчаянно фальшивил, раскачиваясь с автоматом в такт. Но почему-то мурашки бежали по спине от его голоса.
Что-то с грохотом упало там, в надстройке. Они покончили с первой дверью? Быстро…
А Седой, кажется, не заметил. Все так же сидел, опираясь на АКМ, и словно не пел, а отчаянно молился:
Скрежет по металлу. Противный визг – это фреза вгрызается в сталь… Последняя дверь толстая, как в сейфе, – сантиметров шесть, не меньше. Но хватит ее ненадолго.
5
«Песня о далекой Родине» из фильма «Семнадцать мгновений весны», стихи Роберта Рождественского.