Келхан Кепеле, вероятно, потому, что письмо пришло именно ему, принимал гостя в своей кибитке, хотя многие к себе приглашали. Келхан не стал возражать, когда семьи Каушута и Ходжакули предложили поставить свой казан на его очаг в честь гостя.
— Ораз, зажги-ка лампу, — сказал Каушут мальчику, который вертелся тут же рядом.
— Да она вроде и ни к чему, — возразил Арнакурбан, который хорошо знал, что лампы зажигаются только в большие праздники, да и то не в каждой кибитке.
— Ничего, хоть лица друг друга видеть будем. Не беспокойся, на этом не обедняем, Арнакурбан-ага.
В центре кружка поставили глиняную лампу с курдючным салом внутри, запалили ее, и она стала понемногу освещать лица собравшихся людей. Едва огонь вспыхнул, как откуда-то появился одинокий мотылек и стал летать вокруг пламени, а через минуту их собралась уже целая стая.
— Интересно, откуда они узнают, что здесь огонь? Как будто со всей степи слетаются сразу.
— На запах идут, как псы Мядемина…
Келхан Кепеле хотел тоже что-то сказать по этому поводу, но его опередил выкрик, раздавшийся из-за плетня:
— Сто лет белому дому!
— Дверь ваша из золота!
Это были аульские ребятишки. Они пришли «ремезанить».
На юге дерево стоит,
В небо ветками глядит,
А под деревом сидит
Сам Зенги-баба.
Хозяйский кобель, заслышав шум, выскочил на середину двора. Но его лай перекрывали детские голоса:
Вы богаче всех у нас,
Мы пришли к вам в этот час,
Мы увидели луну
Из кибитки, сквозь туйнук.
В золото ее одели,
А потом спустили вниз!
Келхан Кепеле подошел к ограде и помахал рукой одному из мальчишек, постарше других, который стоял в стороне и молчал, не присоединяясь к общему хору.
— А ты, хан, что стоишь, как будто рот зашил? Ну-ка расскажи нам что-нибудь, послушаем твои стихи.
Мальчишки тоже все набросились на него, заставляя выполнить просьбу Келхана. Паренек засмущался и хотел спрятаться за спины других. Но мальчишки выставили руки и стали подталкивать его вперед. Видя, что деваться некуда, паренек насупился, отвернул голову так, чтобы не глядеть ни на товарищей, ни на взрослых, и принялся читать свой стишок скотному загону:
Дадут мало, не возьму,
В свой мешок не положу.
Пусть тому, кто мало даст,
Посылает дочь аллах.
У того, кто не скупится,
Пусть скорее сын родится.
Ремезан! О, ремезан!
— Ремезан! — нестройным хором подхватили и другие ребята. Со всех сторон раздался смех.
По традиции «ремезанщикам» стали задавать вопросы:
— Если камень зачервивеет, чем его чистят?
Один, небольшого роста, самый шустрый, выскочил
вперед:
— Если камень зачервивеет, его надо чистить верблюжьими рогами!
— А разве у верблюда есть рога?
— А разве камень червивеет?
Кто-то из сидящих мужчин крикнул:
— Эй, Келхан, насыпь им чего-нибудь в мешок, хорошие ребята!
— Нет, рано, еще не заработали. Вот я им еще задам вопрос.
Поскольку вопросы везде задавали одни и те же, ответы на них тоже были давно известны, и шустрый мальчик с готовностью снова выскочил вперед:
— Задавай вопрос, Келхан-ага. А мы уж тебе ответим!
— Ну-ну. Значит, говорите, если камень зачервивеет, его верблюжьими рогами чистить надо? А вот если в воздухе заведутся черви, тогда как их оттуда вытаскивать?
Мальчишка, услышав неожиданный вопрос, растерялся и повернулся к своим товарищам. Те тоже пожимали плечами.
— Эх, недоучки, даже этого не знаете! Если в воздухе заведутся черви, их надо чистить волосами Каушута!
Все рассмеялись и поглядели на лысый лоб Каушута. Надо было сказать: «А разве у Каушута есть волосы?», но мальчишки на всякий случай остереглись трогать самого сильного человека в ауле и только заулыбались вслед за всеми.
— Ну вот! — воскликнул со смехом Каушут. — Волос нет, а они всем покоя не дают!
«Ремезанщикам» насыпали в мешок чашку зерна и отправили их к соседней кибитке.
— Эй, ребята, — крикнул кто-то, — зря вы идете, возвращайтесь домой. Здесь, считайте, по человеку с каждого дома, так что Келхан за всех нас вам насыпал!
Когда мальчишки отошли, разговор повернулся в другую сторону.
— Народ говорит, — начал первым Арнакурбан, — «и гулять идешь — гуляешь, и в гости идешь — тоже гуляешь». Вот я и решил и в гости сходить, и погулять заодно. Захотел старых друзей увидеть, давно уж мы вместе не сходимся…
— Это ты хорошо сделал, Арнакурбан. А то правда, уж и забыли друг к другу дорогу, разве что нужда какая приведет. Дела-то дела, а забывать соседей не годится…
— Ну вот, заладили одно и то же, как мальчишка молитву учит!..
— А ты не перебивай, молитва от этого только лучше запоминается.
— Я не старейшина у сарыков, — продолжал Арнакурбан, — не мулла, вы это знаете. Но и я не могу в стороне быть… Тут такие дела начинаются! Хива войско собирает, это я, можно сказать, своими глазами видел. Значит, туркменам скоро плохо будет. Когда они на нас пойдут, точно я не знаю, но думаю, скоро, очень скоро. Вот, Каушут, из-за этого я и приехал к вам.
— Спасибо тебе, Арнакурбан. Мы и сами думали, что Хива что-то задумала, но не ждали, что это начнется так быстро. Но пока нам думать надо о другом, о наших посевах, об одежде, рытье арыков. Тем более что советоваться о том, с какой стороны ждать врага конечно же будут в доме Ходжама Шукура, а уж он-то всегда смотрит в рот хивинскому хану.
Келхан Кепеле не удержался и перебил Каушута:
— Что ты заладил «Шукур, Шукур»! Надоели уже с этим Шукуром! Думаешь, если бы он не родился, то все туркмены счастливо жили? Не на него надо смотреть, а на слезы, что льются из глаз туркменских детей. Глаза у них уже от слез почернели.
Каушут поглядел в лицо Келхану Кепеле:
— Келхан, когда завтра станет светло, погляди и на нас. У нас тоже глаза черные стали.
В аул со всех сторон сгоняли скот. Как только солнце скрылось за горизонтом, на небе сразу засветилась луна, точно не желая ни на секунду оставлять пустым почетное место.
Ораз теперь снова бегал с аульскими ребятишками. К вечеру они собрались у холма на южной окраине аула. Пришли еще не все, и поэтому игры не начинали, народу не хватало, ждали запоздавших.
А возле другого холма собирались девушки. В такие ночи, когда светила яркая луна, они подолгу сидели, разговаривали, пели свои ляле[43].
Услышав смех девушек, мальчишки насторожились. Один сказал:
— А знаете, как их подслушать интересно, такое рассказывают!
— А ты почем знаешь, ты что, девчонка?
— Не девчонка, но я… я знаете что вчера сделал?
— Что?
— Оделся я вечером в сестрино платье, сделал из лоскутов косички, на голову платок надел и с сестрой пошел…
— Ну?.. И не узнали?
— Не. Даже внимания не обратили. Сестру спросили, кто это? А она ответила, как я ей сказал: «Из аула Горгор тетя приехала, это ее дочка». — «А как звать?» — «Марал». Я чуть не заржал, еле сдержался. Потом ляле пели. Я отвернулся и как будто тоже подпевал… А рассказывают!.. Такое знают, что вам, дуракам, и не снилось. Особенно про свадьбу, про мужчин…
Кто-то не дал договорить:
— Пошли вместе сегодня!
— А как?
— Спрячемся, подкрадемся сзади.
— А если увидят?
— Не увидят. Мы тихо. А увидят, скажем, в прятки играли. Пошли!
Ребята поднялись и тихо затрусили в обход соседнего холма.
Девушки ничего не заметили. Ребятам удалось подползти довольно близко и залечь позади них.
Среди девушек было две кайтармы. Одна была без мужа уже целых два года, звали ее Биби. А вторая — Кейик, та, что купалась вместе с Каркарой в тот день, когда Каркару украли. Кейик вернулась домой всего полгода назад. Биби была полная, смуглая и приземистая, а Кейик тоненькая и стройная, гораздо красивее подружки, поэтому и ее рассказы казались интересней и слушались с большей охотой.