Заслышав слово «мужчины», еще три паренька, словно желая показать, что и они тоже взрослые и могут поступать наравне с другими, оторвались от толпы и бросились к белой кибитке.
Лицо Ходжама Шукура побагровело. Редкая бородка затряслась.
— Сынок, ты бы мог взять с меня деньгами за десять кибиток. Зачем тебе этот позор! Останови их, пока не поздно! Ведь пожалеешь потом.
— Кто знает, хан-ага! На свете то и дело совершаются непристойные дела. Возможно, это одно из них, и об этом я, может быть, когда-нибудь пожалею. На все воля аллаха.
Таким оскорбительным тоном с ним никто еще не разговаривал. От злости Ходжама Шукура всего затрясло. Он хотел что-то сказать, но не нашел слов, выхватил свою саблю из ножен и бросился на Каушута. В этот же миг люди, стоявшие рядом, набросились на старого хана, подняли, как пушинку, и отнесли в сторону. Сабля его, отнятая чьей-то рукой, упала на землю перед Каушутом.
Каушут встал на ноги, поднял с земли саблю и подошел к Ходжаму Шукуру. Старый хан с ненавистью глядел на нового.
— Возьми, Ходжам, спрячь в ножны. Второй раз здесь поднимают оружие на соплеменника. Поберегите его лучше для наших врагов.
Хан злобно засунул саблю в ножны.
Люди уже оголили белую кибитку, сняли дурлук, узук и прочие украшения, легко подняли ее на руках и понесли. Их обступило много народу. Рядом шли те, кому не хватило места, не за что было ухватиться, и они сопровождали процессию криками и свистом. Для многих это событие казалось настоящим праздником.
Ходжам Шукур не мог спокойно смотреть на свой дом, выглядевший теперь жалким и беззащитным. Он заправил полу своего халата за пояс и бросился, забыв про все, навстречу процессии. На ходу он воздел руки к небу и закричал на людей, словно оставался еще верховным ханом:
— Не смейте! Остановитесь, нечестивцы!
Идущие впереди замедлили было шаг, но под напором тех, кто шел сзади, вынуждены были снова перейти на быструю ходьбу. Белая кибитка проплыла мимо Ход-жама Шукура, которого могла бы затоптать толпа, не сумей он вовремя отскочить в сторону. Кибитка была поставлена над головой Каушута.
Каушут теперь не походил на прежнего Каушута. Глаза его горели, как глаза голодного тигра в клетке. Такой вождь и нужен был народу — забитому и озлобленному. Глядя на него, текинцы поняли, что именно он, и никто другой, должен был стать их вождем.
Каушут-хан вышел на порог и обратился к толпе:
— Люди, теперь я приказываю. Пусть богатыри, те, кто считает честь туркмен своей честью, седлают своих коней и собираются у ворот. Да поможет аллах нам в борьбе за нашу свободу!
Толпа, как черная туча, медленно потекла к воротам крепости.
Стоявшие на холме забеспокоились. Нового хана так и не успели благословить. Сейитмухамед-ишан быстро подскочил к Каушуту, призвал на помощь всех святых, затем воздел руки к небу и произнес торжественное «Омин!». Толпа, приостановившись на минуту, повторила вслед за ишаном:
— Да будь благословенным!
Каушут склонил свою голову перед Сейитмухамедом. Потом поднял ее и сказал:
— Ишан-ага, народ поверил мне, а вы благословили. Ради блага всех туркмен клянусь, что не пожалею ни сил, ни крови под защитой всевышнего.
— Омишалла![54] — ответил Сейитмухамед и поднес руку к бороде.
Люди седлали за воротами своих лошадей и ишаков. Кони били копытами землю, ишаки ревели, женщины причитали и взывали к аллаху… Шум над толпой стоял невообразимый.
Мужчины были вооружены кто как. У одних за поясом торчали кривые сабли, другие держали луки со стрелами, третьи ружья… Были и такие, что принесли с собой топоры, шесты, а то и вообще пришли без ничего.
Непес-мулла подошел к Каушуту:
— Неужели поведешь эту толпу, хан?
— Что толпа большая, это хорошо, — значит, все захотели прийти… Но, по правде сказать, лучше бы вместо десяти безоружных пришел один с ружьем.
Каушут с Непесом вошли в толпу. Надо было как следует рассмотреть будущих воинов.
Первым на глаза Каушуту попался Келхан Кепеле.
— Ты, Келхан, иди и набирай себе нукеров. Отбирай самых лучших и вооруженных.
Келхан забрался на своего коня, выкрикнул несколько имен и двинулся в ту сторону, куда показал ему Каушут. По пути к Келхану стали присоединяться мужчины.
Каушут заметил трех ребят, державшихся вместе и очень похожих друг на друга. Он поманил их рукой.
— Из какого аула?
— Из Горгора, хан-ага.
— Чьи будете?
— Из Язы.
— Я спрашиваю, дети чьи?
— Селима-слепого, хан-ага.
— Братья?
— Да, все трое.
— А отец жив еще?
— Нет, умер, хан-ага.
— А мать?
— Мать жива.
— Она и собирала вас?
— Да, хан-ага.
— Ну что, нового хана будете слушать?
— Да благословит аллах тебя, хан-ага.
— Ну, молодцы. А кто из вас самый младший?
Один из юношей улыбнулся;
— Я, хан-ага.
Каушут внимательно посмотрел на него.
— Ну вот, ты, сынок, ступай домой. Скажешь матери…
— Хан-ага! — перебил его юноша, но старшие братья грозно посмотрели на младшего, и юноша сразу замолчал.
— Скажешь матери, братьев Каушут-хан взял с собой, а меня назад отправил. Понял?
Младший обиженно поглядел на хана:
— А нельзя ли, хан-ага, чтобы кто-нибудь из них остался?
— Нет, сынок, нельзя. Ступай. А вы, молодцы, идите к Келхану Кепеле. Удачи вам!
— Сто лет жизни, хан-ага!
Каушут огляделся и заметил в толпе Дангатара. Позади него на одной лошади сидели Курбан и Ораз. Из-за пояса у Дангатара торчала кривая сабля, а за плечами висело ружье.
— Куда собрался, Дангатар-ага? — подошел к нему Каушут.
Дангатар поправил по привычке повязку на пустой глазнице.
— Туда же, куда и ты, хан-ага.
— Да? А не лучше тебе вернуться домой?
Дангатар отвернул голову так, чтобы Каушут видел только здоровый глаз. Он решил про себя, что хану не нравится его увечье.
— Это уж мое дело, куда мне идти. Я не ребенок.
— А что ж ты раньше молчал, когда меня еще не выбрали? Я же всех спрашивал, кто против меня?
— Я не против!
— Как не против! Я тебе говорю одно, а ты другое! Какой же я хан, если с первого дня уже меня не слушают!
— Я слушаю…
— А раз слушаешь, давай поворачивай и ступай в аул. — Каушут почувствовал, что взял слишком резко, и, чтобы не обидеть старика, добавил: — В ауле тоже люди нужны, Дангатар-ага. Если все на войну уйдут, что же это будет? Даже за скотом некому присмотреть.
Дангатар вздохнул и покорно кивнул головой.
— Ну а вы куда? — Каушут повернулся к Оразу с Курбаном. — Ораз-бек, ну-ка слезай с коня!
Ораз сразу надулся.
— Каушут-ага! Я уже не ребенок, папу спросите! Я уже стрелял из ружья!
— Вот и стреляй! Тебя в ауле много ворон ждет. Смотри, к моему возвращению чтобы ни одной не было!
Каушут пошел дальше разглядывать воинов нового ополчения. Вдруг он услышал голос у себя за спиной:
— Вот, дедушка, хан-ага.
Каушут обернулся. Перед ним стоял слепой с мальчиком-поводырем. Старик протянул руку. Каушут поздоровался с ним.
— У меня нет глаз, хан. И лица тоже нет. Один только внук. Когда он вырастет, сядет на коня и будет твоим нукером. Удачи тебе, острого орухсия, хан! — Старик поднял руку, и вслед за ним это движение повторили все те, кто стоял рядом.
Еще до полудня всадники были разделены на три группы и в таком порядке оставили Серахс, направляясь в степь для боевых учений. Впереди на белой лошади ехал Каушут-хан. Сотни глаз смотрели им вслед, и сотни губ молили аллаха о сопутствующей им удаче.
По всем приметам казалось, что зима 1854 года будет теплой, но, вопреки предположениям, она рано начала вступать в свои права. Вчера еще воздух был мягким и прохладным, а сегодня с утра земля покрылась твердой коркой, прошлогодние стебли обледенели и звонко потрескивали под конскими копытами. К полудню пригрело солнышко, но холодный ветер с севера оказался сильнее солнечных лучей. Предсказания стариков, что ожидается «двойная весна», не оправдались. И уже на следующее утро все увидели землю белой от выпавшего за ночь снега. Значит, в почве будет достаточно влаги, а в колодцах и арыках много воды.