— Очень круто хан за нас взялся! Если каждый день мужчин на коней сажать, через два месяца в аулах ни одного не останется.
— Что он тогда будет делать, когда враг нападет?
— А! Женщин возьмет воевать.
— А его жена будет мингбаши![66]
— Ха-ха-ха!
— Да, Ярмамед, это ты хорошо сказал насчет того, чтобы с женщинами воевать.
— А как же иначе? Если начнешь уничтожать мужчин, они, само собой, переведутся! У них же души не в бутылках спрятаны!
— Представляешь, жена Каушута — с саблей в руках — и за Мядемином!
— Ха-ха-ха!
— А конец платка сзади — как лошадиный хвост!
С приближением яшули смех и разговоры стали утихать. Люди становились так, чтобы получше видеть, что будет впереди.
На возвышение взошли Каушут, Ораз-яглы, Сейит-мухамед-ишан, Пенди-бай, Непес-мулла, Тач-гок сердар. Каушут тут же вышел вперед и крикнул:
— Люди! Вы побросали семьи, дома. Все волнуются, ждут, наверное, беды. Я хочу сказать вам сразу: успокойтесь. Плохих новостей у меня нет. Враг еще не нападает на нас.
— А чего тогда зря тащить сюда?
— Для того и собрал, что не нападает?
— Тебе делать больше нечего? Нравится, что крикнешь — и люди сразу бегут!
— Го-го-го!
— Тише, люди! Тише! Собрали вас для того, чтобы узнать, сколько в каждом ауле есть оружия. А потом с просьбой хотели к вам обратиться…
— Что за просьба?
— И так нищих полно кругом.
— Проси, хан, проси! Поделимся, чем богаты!
— Тише!
— Да слушайте, когда хан говорит!
— Люди, тише! Мы у вас не верблюдов хотим просить. Вы знаете, на нас все время нападают. А у нас нет оружия, чтобы защищаться от врагов. И поэтому мы хотим отправить людей к ахальской родне попросить оружия.
— Ну, а мы-то при чем?
— Сам хочешь, сам и проси!
— Люди, дело вот в чем. Мы и сами живем не сказать чтобы сладко. Но в этом году аллах пожалел нас, и урожай был хороший. У ахальцев плохо с зерном. Конечно, они и так оружие дадут, но я думаю, что надо и им помочь. Поэтому мы хотели спросить вас, согласны отдать лишнее зерно, чтобы отвезти в Ахал?
— А если не дадим?
— Силой возьмешь?
— Нет, люди, если не дадите, силой отнимать никто не будет.
— Но ведь как давать, одни мало дадут, другие много?
— Пусть дают, кто сколько не пожалеет. Ругать никого не будем. Наши люди сегодня пойдут по аулам, сыпьте все им.
— Ну, конец теперь?
— Все сказал?
— Нет, еще не все.
— Тогда говори, с самого утра на ногах, когда домой вернемся?
— Сказать я вот что еще хочу. Завелись тут у нас слишком храбрые молодцы, и не сидится им па месте.
— Ну и что же?
— Слава богу! Ты, хан, гордиться такими должен!
— Да нет, гордиться тут нечем. Потому что храбрость свою они на то пускают, чтобы грабить проходящие мимо караваны. А те потом в отместку сестер наших и жен поперек седла увозят. И мы все из-за этих разбойников должны страдать.
— Что же ты делать хочешь?
— Конечно, надо их наказать!
— А нам-то что! Кто может, пусть и грабит! Как будто нас не грабили!
— Глаза им выколоть!
— Нет, глаза им выкалывать не будем. Я хочу только, чтобы эти люди вышли сами и признались. И даю ханское слово, вина им будет прощена.
— Прощать таких?
— Нет, все равно не прощать, наказать надо!
— Я сказал, пусть сознаются — и будут прощены. Само собой, до первого нового грабежа. Выходите!
Но из толпы никто не выходил. Хан прождал минуту и подозвал к себе глашатая Джаллы. Он решил, что, может, не все слышали, и велел громко повторить его слова. Джаллы прокричал, но из толпы снова никто не вышел. Тогда был передан новый приказ хана: всем людям разделиться по своим аулам. Толпа задвигалась. Старики сошли с возвышения и подошли к своим. Скоро все сборище разбилось на отдельные группы.
Каушут тоже спустился вниз и подозвал к себе Ора-за. Сначала никто не понял, зачем ему мальчик, думали, так просто, ханская прихоть, и с удивлением смотрели, как они вдвоем обходили аул за аулом. И только когда они остановились у одной из групп, стало ясно, зачем был позван Ораз. Мальчик увидел Кичи-кела и указал пальцем на него:
— Вот он, Каушут-ага. Еще у него была белая лошадь. А папаха эта же самая.
— А ну, джигит, выйди вперед, — сказал Каушут притворно ласковым голосом.
Кичи сделал несколько шагов и улыбнулся:
— Ну, если сам хан ханов просит, придется выйти!..
— Придется, богатырь. И штаны снять придется, если хан тебя попросит.
Тут голос Кичи сорвался неожиданно на грубый:
— Нет уж, штаны мои трогать не стоит!
Каушут повернулся к Оразу:
— Ты хорошо узнал его? Получше посмотри, чтоб не говорил потом, что ошибся.
— Я не ошибся. Он был с ними. Я видел.
— А может, и не я? Может, кто-то другой? — угрожающе процедил ему Кичи-кел.
— Да ты чуть не задавил меня! Мимо проскакал, даже не заметил. А я в тех кустах прятался!
— На кого ты врешь, щенок!
Толпа зашумела:
— А чего ему врать?
— Ораз мальчик честный, не соврет, я его знаю!
— А вы тоже уши поразвесили! А ты, змееныш, попадись только мне!
— Ну, ну, парень, ты на мальчика не кричи! И на людей тоже. Кто свой народ не почитает, тот и отца родного — не подумает — продаст!
— Хан-ага, я и людей уважаю, и отца своего тоже. Не надо такими словами зря бросаться.
— А я тебе говорю, что не уважаешь. И от имени всего народа говорю. Если бы ты его уважал, то не стал бы грабить чужой караван, чтобы потом другие за тебя расплачивались. А уж сделал, так будь мужчиной, вышел бы сейчас, когда тебя просили, и признался. Выходит, ты еще и трус.
При последних словах хана Кичи-кел опустил голову.
В толпе опять раздались голоса:
— Признавайся!
— И дружков своих назови!
— В землю таких живьем закапывать!
— Слышишь, что люди говорят? Или тебе на всех наплевать? Говори, кто твои товарищи?
— Не было у меня и нет никаких товарищей.
— Ты что, разве не человек? Если ты скажешь, что не человек, я поверю, что у тебя нет товарищей,
— Я человек, хан, но товарищей у меня нет.
— Значит, ты один ограбил караван?
— Да, один.
— Врешь!
— Почему же вру?
— Потому что человек, который даже боится в своем поступке сознаться, один напасть на караван тем более не сможет. Кто еще с тобой был?
— Я же сказал, я был один.
— Ты на меня так не смотри, парень, ты не мне врешь, а всему своему народу.
По Кичи уперся и не хотел больше ничего говорить. Тогда его повели на середину. Вслед ему из толпы летела оскорбительная ругань. Люди, обиженные со всех сторон, рады были хоть на ком-то выместить свое зло.
— Хан-ага, если ты не разденешь его перед всеми, значит, всех нас оскорбишь!
— Нет, живьем таких в землю!
— И пусть друзей своих назовет!
Наконец Каушут и его окружение подошли к минба-ру и перед ним остановились.
— Ну, последний раз говорю тебе, парень, назови, кто был с тобой. Так и тебе и нам лучше будет,
— Я сказал уже, не было никого со мной.
Тут Каушут вышел наконец из себя. Голова его вскинулась от гнева.
— Снимай дон!
Кичи понял, что теперь шутки с ханом плохи. И поэтому не заставил повторять приказ дважды.
— И рубаху снимай!
Кичи замешкался на минуту, но, взглянув хану в лицо, быстро снял и рубаху.
— А теперь все остальное!
Но этого уже Кичи сам сделать не мог. Хан не стал говорить ему еще раз. Не спуская глаз с провинившегося, он коротко приказал:
— Снимите с него штаны!
Трое здоровых джигитов вышли тут же вперед, двое из них схватили Кичи-кела, а третий уцепился за его штаны.
Но тут неожиданно запротестовал Сейитмухамед-ишан:
— Хай, парни, погодите!
Те, кто набросился на Кичи-кела, остановились.
Сейитмухамед подошел к Каушуту.
— Хан, но это большой грех — оголять мужчину.
Каушут легонько усмехнулся, и тут же его лицо приняло прежний суровый вид.