— Ах, бедняжка!
— Сглазили!
— Вот жалко-то как!
Но ни одно из этих слов ни лошади, ни ее хозяину помочь ничем не могло.
Ханской кобылице не хватало воздуха, она громко дышала, тяжело раздувая ноздри.
Наездник, тоже пострадавший, но несравненно меньше, медленно подошел, хромая и держась одной рукой за бок.
— Что случилось? Обрежьте подпругу!
Кто-то вытащил кинжал и бросился к несчастной, но вгорячах вместо ремня полоснул кобылу, по ее телу прошла быстрая судорога. Кто-то пришел на помощь, и подпруга была перерезана. Лошадь задышала полегче, попыталась повернуть голову, но ей это не удалось, и снова по ее телу пробежала болевая дрожь. Шея была сломана. Один из стоявших сочувственно покачал головой:
— Бедняга, в таких муках умрет!
При слове «умрет» Ходжам Шукур замотал головой как ужаленный. Он всей душой возненавидел человека, сказавшего это, как будто слово тут могло что-то значить, потом он опомнился и закричал во весь голос:
— Гум-ма-а-ан!
Этот человек уже бежал к собравшейся у лошади толпе. Гумман был старым сейисом[73], но кроме того, что объезжал лошадей, он еще и разбирался немного в разных переломах и ушибах.
Гумман взглянул на лошадь, и с первого взгляда ему стало все ясно. Однако он побоялся сразу же сообщить хану свое заключение. Он нагнулся, потрогал сначала лошадиную шею, потом распухшую переднюю ногу и даже приложил ухо к животу. Потом поднялся, отошел в сторону и прикусил губу.
— Ну что, Гуммаджан?
Гумман ничего не ответил.
— Гуммаджан, можно хоть что-нибудь сделать?
Гумман поднял глаза на Ходжама Шукура:
— Хан-ага, вы очень любите свою лошадь?
Глаза хана озарились надеждой.
— Очень люблю! Поставь на ноги, ничего не пожалею!
— Если вы правда любите, избавьте ее от напрасных мук.
Все увидели, как по лицу хана потекли слезы. Хан, не глянув больше ни единого раза на лошадь, махнул рукой и отвернулся. Это должно было означать: «Если надо убивать, убейте, но я сам приказать не могу».
Без ханского позволения никто не решался подойти к лошади. Хан понял, что именно его слова и ждут сейчас. Все замерли, глядя на Ходжама Шукура. И хан наконец словно чужой рукой вытащил из-за пояса нож и молча протянул его назад.
Гумман взял нож и подошел к лошади. Нагнулся, но потом снова выпрямился.
— Нет, я не могу. Руки не те, только замучаю ее. Возьмите кто-нибудь…
Гумман вытянул вперед руку, но никто не подходил к нему. Каждому было жалко убивать красивую лошадь, хотя она и была искалечена.
— Что вы боитесь? Только добро сделаете! Она же мучается, смотрите…
Один человек подошел к Гумману и взял из его рук нож. Проверил пальцем лезвие, потом подошел к голове лошади, присел на корточки и прочитал короткую молитву. Раздался короткий вскрик:
— Йя, бисмилла!
Лошадь захрипела. Ходжам Шукур весь затрясся. Так и не поворачиваясь назад, он принял обратно свой нож и медленно пошел в сторону.
Глаза лошади и после смерти не закрывались. Сейис проговорил: «О, бедняга!», опустился на колени и попытался прикрыть веки руками. Но глаза так и оставались открытыми. Голова лошади была обращена к финишу, и людям казалось, что она и сейчас смотрит туда и мертвый ее взгляд выражает сожаление, мольбу, отчаянье…
Когда праздник, оказавшийся таким печальным, закончился и люди уже начали было расходиться, возле кладбища «Верблюжья шея» показался всадник с женщиной позади себя. Всадник скакал по направлению к людям. Всем стало любопытно. А всадник остановился около первого попавшегося ему навстречу прохожего и задыхающимся голосом спросил:
— Где хан у вас?
Ему показали.
Каушут шел вместе с Пенди-баем, Непес-муллой и Оразом-яглы. Завидев всадника, скакавшего им навстречу, они остановились. Всадник с трудом переводил дух, но все же, стараясь быть как можно почтительней, поздоровался.
— Откуда ты будешь, парень? — спросил его Непес-мулла. — Я вижу, у тебя дело какое-то до нас?
Юноше, сидевшему на коне, было лет девятнадцать. По рукам, большим и мозолистым, можно было угадать в нем дехканина. Он поглядел с надеждой на стоящих перед ним яшули и ответил:
— Дело мое в том, что я не просто путник, а беглец. Мы скачем уже целые сутки.
— Значит, ты выкрал девушку? — усмехнулся Пен-ди-бай.
— Да, я ее украл, отец. — Глаза парня вдруг засверкали. — Я украл девушку, которую люблю, и отдам ее только со своей головой!
— А от нас что ты хочешь? — спросил снова Непес-мулла.
Юноша опустил глаза и уже не таким уверенным тоном ответил:
— От вас… Мы хотели… Мы хотели попросить вашей защиты… Пока. Ну, пока мы не найдем где спрятаться…
— У тебя разве нет родственников?
— Я совсем один…
— Откуда ж ты родом?
— Сам я из Каррыбента, из Теджена. За нами, наверное, уже гонятся, у этой девушки шесть братьев, и если они сейчас поймают нас…
Каушут, все время молчавший, пристально посмотрел в лицо парню.
— Яшули, что вы так смотрите на меня? Узнать хотите? У меня с ханами не было родни…
— Нет, я хочу спросить…
— Спрашивайте, все, что знаю, скажу…
— Скажи мне, только честно, ты насильно увез ее?
— Я ее люблю…
— Любить — это одно, а чтоб тебя любили — другое. Говорят, о камыш кибитки, где красивая девушка живет, и собака потрется. Ты мне скажи, она была согласна или нет?
Юноша поглядел на Каушута и повернулся назад.
— Айсолтан, не бойся, здесь одни туркмены. Скажи сама, хотела ты со мной бежать?
Девушка подняла накидку и взглянула на людей. Все подивились ее необыкновенной красоте. «Ну уж, если ты такую красавицу заставил полюбить, я тебе помогу», — подумал про себя Каушут.
Айсолтан горячо проговорила:
— Я буду с ним до конца жизни, если только не отнимет у меня его аллах!
Сказав это, она снова закрыла лицо.
Каушут хотел позвать юношу к себе, но Пенди-бай опередил его:
— Считайте, у моего очага вам уже готово место. Как тебя зовут, сынок?
— Аннам, яшули.
— Езжай, Аннам, вон в тот аул, там спросишь, где живет Пенди-бай, и скажи, что я велел тебе остаться у меня.
— Сто лет жизни вам, бай-ага, спасибо!
Юноша развернул коня и поскакал в направлении, указанном ему Пенди-баем. Яшули пошли дальше.
А Каушут-хан, заметив впереди, в идущей перед ними толпе, Кичи-кела, крикнул ему:
— Ах-хов! Парень! Поди сюда!
Услышав голос Каушута, Кичи-кел бегом заспешил к нему.
— Эссаламалейкум, отцы!
Яшули вместе с Каушутом ответили ему.
— А ты почему здесь? — спросил Каушут, — Почему не уехал в Хиву?
Кичи-кел принадлежал к нукерам Хемракули-хана, главного сборщика налогов. Этих нукеров, не причинив им никакого вреда, подобру-поздорову выгнали из Серахса. Но Кичи-кел подумал, что в Хиве изгнанных сборщиков налогов ничем хорошим не встретят, и остался в Серахсе. Он не знал сейчас, что ответить Каушуту, молчал, понурив голову. Яшули, не дождавшись ответа, пошли дальше, а Каушут сказал, собираясь тоже уйти с аксакалами:
— Кичи-бек, советую тебе никогда не плевать в небо, потому что этот плевок всегда попадет тебе же в лицо.
На следующий день сразу после утреннего намаза к Каушуту прискакал Мялик и сказал, что Пенди-бай просит его немедленно прийти. Каушут понял: что-то случилось, но не стал расспрашивать Мялика, думая, что дело связано с Хивой, а в серьезных вещах бай не очень-то доверял сыну.
Каушут тут же сел на коня и поскакал.
Пенди-бай встретил его на дворе. Лицо у бая было взволнованно, и Каушут спросил:
— В чем дело? Что случилось?
— Хан, чужая собака пришла и гостей привела. Вчерашнего парня ночью зарезали, а девушку увезли.
Каушут много бед пережил в своей жизни, но эта внезапная весть заставила его сердце больно сжаться. Пенди-бай повернулся, и Каушут молча пошел следом за ним.
— Вот здесь я их оставил, — сказал Пенди-бай, когда они подошли к кибитке.