— Если бы ханом остался Ходжам Кара, разве люди кисли бы в этой крепости? Никогда. Теперь появился какой-то Каушут. Два раза ездил в Хиву и ничего не добился. И вот натравил на нас Мядемина. Никак крови не напьется. Вместо того чтобы договориться с Мядеми-ном, он заключил нас в крепость. С гаджарами же он сошелся, мог бы сойтись и с Мядемином.
Каушут решил не препираться со стариком, а дать ему понять, с кем тот имеет дело.
— Отец, я не хочу быть лолы[90], которая содержит двух мужей. Отдай половину добра гаджарам, другую — Хиве, а самому что — землю грызть, да?
Голос старика дрогнул.
— Сынок, ты не сказал, кто ты такой.
— Меня зовут Каушут-хан.
Старик опешил.
Каушут-хан, отдаляясь от старика, сказал:
— Не волнуйся, отец. — И пошел своей дорогой.
У западной стены в длинный ряд стояли и лежали лошади. Заслышав шаги, они насторожились, опасливо всхрапнули. В крепости было спокойно. Даже ребятишки не хныкали, угомонились давно, а их было тут не меньше тысячи. Взрослые тоже погрузились в сладкий сон. Каушут думал об этих людях, и ему казалось, что во всей крепости не спят сейчас только два человека: он сам и Тач-гок сердар, одиноко рывший могилу для предателя. Но хан ошибался. В крепости многие не спали. Непес-мулла, лежа на спине, смотрел сквозь отверстие туйнука на звезды и тоже размышлял о судьбах людских. В левом углу кибитки, обняв собственные колени, лежал Сейитмухамед-ишан и призывал на помощь всех святых, каких только мог вспомнить.
Отойдя от лошадей, Каушут заметил темные фигурки людей, которые шли навстречу, согнувшись от груза, взваленного на спины. Хан остановил переднего.
— Что за люди, куда направляетесь?
Человек с мешком за спиной сдавленным голосом ответил:
— Ай, идем кормить скотину.
— Скотину?
— Да, корм несем, хан-ага.
— А ну-ка опустите свои чувалы.
Люди сняли тяжелые мешки и облегченно вздохнули.
— Кто велел кормить лошадей?
Человек, стоявший впереди других, подошел к хану.
— Мулла Непес, — сказал он, — велел нам перед утренним намазом кормить лошадей.
— Сам ты кто такой?
— Я — конюх, хан-ага. Сердар приставил меня к лошадям и дал в помощь двадцать парней. И то не управляемся. Легче пересчитать, хан-ага, деревья и щепки от них, чем лошадей, собранных в крепости.
— Теперь скажи, — заговорил хан, — что легче потушить при пожаре — солому или умолот?
Конюх рассмеялся:
— Как понять, хан-ага, в шутку вы или всерьез?
— Я всерьез спрашиваю.
— Если так, скажу. Умолот сообща можно спасти от пожара, легче потушить, но когда загорится солома, что делать? Можно позвать на помощь аллаха, а самим поскорей удрать от огня.
И хан сказал:
— Раз уж вы такие понятливые ребята, немедленно отнесите назад чувалы с зерном, а лошадям давайте только сено. Пока не скормите все, не давать ни горсти зерна, даже Дулдулу[91], если кто прискачет на нем.
Конюхи взвалили мешки и поплелись назад, а хан, заметив в стороне костерок, пошел на огонь. Тут сидели парни и громко смеялись. Их занимал чем-то Келхаи Кепеле. Он проворно поднялся перед ханом, поздоровался.
— Потешаешь ребят сказками? — спросил Каушут.
— Так, хан-ага, рассказываю о женитьбе одногб старого вдовца, как я сам.
— Келхан-ага, — вставил один из парней, — рассказывает о том, как Кичи-кел поймал однажды шакала, хан-ага.
— Это интересней любой сказки, — сказал Кау-шут-хан.
Ребята снова рассмеялись.
На смех выскочил из кибитки Сейитмухамед-ишан, увидев хана, испуганно спросил:
— Что случилось, хан?
— Пока ничего, ишан-ага. — Каушут хотел что-то еще сказать, но ему помешали.
К костру подошли два человека — Тач-гок сердар и гонец по имени Чары, который был послан четыре дня назад в Ахал. Каушут-хан встревожился тем, что гонец, а их было двое, вернулся один, да еще в такой неурочный час. Ответив на приветствие, Каушут подошел поближе к Чары, который, кажется, плакал.
— Дурные вести привез, парень? — спросил Каушут-хан.
Чары не ответил, а продолжал всхлипывать. Потом, оправившись, обратился к Сейитмухамед-ишану:
— Ишан-ага, прочитайте аят. Покойный Ходжам-кул… — слезы не дали ему договорить.
— Войдите в дом, люди, — сказал Сейитмухамед, направляясь в кибитку. Откинул полог и оттуда прибавил: — Нехорошо, когда мужчина плачет, мужайся, сынок.
После аята Чары немного успокоился и рассказал, что случилось с ним в дороге. Когда они вчетвером уже подъезжали к Геок-тепе, их встретила группа вооруженных всадников. Это были нукеры Мухамедмурада Мах-рема, которых Мядемин направил в Ахал. Нукеры бросились за гонцами, Чары и Ходжам сумели оторваться, но пуля угодила в голову Ходжама. Обливаясь кровью, он успел сказать на ходу: «Не думай обо мне, Чары, я умираю, главное, скажи Каушут-хану, что до Ахала мы не добрались». Проговорил и свалился с лошади.
Шестнадцатого марта, сразу же после завтрака, в крепости поднялся шум. Сторожевые посты с наблюдательных вышек сообщили, что Мядемин двинул на крепость чуть ли не все свои войска. Об этом же говорили раздиравшие душу звуки зурны, доносившиеся из лагеря Мядемина.
Каушут-хан сидел на старом пне, который приволок кто-то на песчаный холм посреди крепости. Выглядел хан усталым, измученным бессонной ночью и тяжелыми думами. Закутанная в халат, к нему подошла жена.
— Что тебе еще надо? — глухо спросил Каушут.
Язсолтан молча приподняла край паранджи, показала миску с едой. Каушут плотно сжал губы и с тяжелым вздохом покосился на жену. Язсолтан без слов поняла, что означает и этот взгляд, и этот вздох. Она сразу же повернула назад.
Хан поднялся и уже хотел спуститься вниз, когда к нему на холм взобрался Тач-гок сердар.
— Хан, — сказал он, — разреши мне взять этот пенек и поднять на стену.
Каушут-хан, плохо понимая, о чем его просит сердар, смотрел то на этот черный пенек, то на Тач-гок сердара.
— Я хочу залечь за этим пнем, и тогда мои пули без промаха будут попадать в цель. Может быть, мне посчастливится увидеть Бекмурада. Чтобы он попался мне на глаза, я принес в жертву аллаху одного барана. Я счастлив буду умереть, если только пуля моя продырявит голову этому шакалу.
— Тут Келхан Кепеле тоже молил аллаха, чтобы его пуля нашла Бекмурада. Не ты один думаешь об этом.
— Даст бог, я опережу Келхана.
— Тогда забирай пенек, и бог тебе в помощь.
Тач-гок дал знак, и дюжие парни поднялись на холм,
скатили черный пень, потом подняли на руки и понесли туда, куда приказал им сердар.
Вызванный ханом глашатай Джаллы взобрался на холм и объявил приказ Каушута.
— Эй, люди. Прячьте побыстрее детей в корпечи, хо-ов! Прячьте детей, хо-ов! Таков приказ Каушут-хана, ов!
В крепости поднялась суета. Ржали лошади, кричали женщины с детьми на руках, мужчины с черными ружьями бежали к крепостным стенам.
Каушут, направляясь к воротам, остановился перед одним из корпечи. Тут вовсю орудовал Келхан Кепеле. Никогда не имевший детей, он с особой нежностью принимал малюток от женщин и бережно передавал их кому-то вниз, в укрытие. С необычной для него расторойностыо Келхан занимался ребятишками и даже покрикивал на кого-то из взрослых: «Шевелись, шевелись, не спи на ходу!»
Обычно женщины перед мужчинами старательно натягивали паранджу, тут же они забыли о приличиях, забыли и про свои яшмаки. Не стеснялись даже перед ханом. Одна из них попыталась вместе с ребенком пробраться в корпечи. Но Келхан остановил ее:
— Это же не крепость, женщина. Ты займешь место десятерых детей.
— Сколько ты оставляешь женщин при детях? — спросил Каушут-хан.
— В корпечи я оставляю четырех матерей, хан.
— А детей?
— Детей? — переспросил Келхан, потом нагнулся, спросил внизу у кого-то. — Без трех сорок, хан.
— Управятся ли четыре женщины?
— На десять нукеров Мядемина приходится по одному текинцу, хан. Если мы справимся, то справятся и наши женщины с четырьмя десятками детей.