— И тебе это не дает покоя?
— Профессор, — умоляюще произнес Фелипе, — я же говорю вам, что перестал понимать, ради чего все это. Как я могу теперь во что-то верить? В коммунизм… в историческое предназначение… Это какая-то бессмыслица… Сплошная бессмыслица…
— Но ты же верен коммунистической идее, — возразил Пинсон, — ты веришь партии. Что ее решения по определению верны. А как иначе? Ведь в противном случае все действительно теряет смысл. И ты веришь Огаррио, потому что он представляет здесь партию.
— Он хороший человек. Лучшего я не встречал. Если что, я отдам за него жизнь. Так я для себя решил. Именно поэтому я согласился пойти с отрядом, но… но…
— Но теперь он хочет подорвать собор, и если это случится, то ты исчезнешь совсем как братья Эрнандес, так?
— Да, — прошептал Фелипе после долгого молчания, — это мысль для меня невыносима… невыносима…
— Но партия требует от тебя подчиняться приказам. Если Огаррио считает, что в подобной смерти есть смысл, то…
Пинсон ненавидел себя за то, что так давит на бедного юношу, но иного выхода не видел.
Фелипе несколько раз открыл и закрыл рот. По его щекам градом катились слезы. Его била дрожь.
— Ладно-ладно, — потрепал профессор солдата по плечу, — я все понимаю. Правда понимаю.
— И как… как можно обречь на смерть всех этих женщин и детей? Томаса! Маленького Томаса! Какой толк партии от их гибели? Да что вообще изменит их смерть?
— Ну-ну, успокойся, — проговорил Пинсон.
— Вот поэтому… поэтому я и спросил вас…
— Понимаешь, Фелипе, — вкрадчиво промолвил Энрике, — если мы попытаемся бежать, Огаррио это очень не понравится.
— Да, я понимаю, — закивал солдатик, — но он хочет убить женщин и детей! Так нельзя! Причем не просто убить — взорвать! Профессор, возьмите меня с собой. Клянусь, я вам помогу. Я буду делать все, что вы скажете. Все-все.
— А как же Огаррио? Ты же должен хранить ему верность? А партия? Неужели ты хочешь отречься от своих убеждений и предать товарищей?
Фелипе обхватил колени и затрясся. Он часто моргал. Наконец он повернул несчастное, мокрое от пота лицо к Пинсону.
— Я уже не знаю, во что верю… — с этими словами солдат закрыл глаза руками.
— Я что-нибудь придумаю, Фелипе. Обещаю, — промолвил Пинсон.
Интуиция его не обманула. Теперь у него есть еще один союзник.
Впрочем, праздновать победу рано. Беда заключается в том, что плана побега как не было, так и нет. Теперь просто есть еще один несчастный, судьбу которого ему доверил Фатум.
Пинсону показалось, что ему удалось подремать всего ничего. Вроде бы только несколько секунд назад он погрузился в сон, а его уже кто-то настойчиво тормошит за плечо.
— Профессор! Профессор!
— Что случилось? — пробормотала сонным голосом Мария.
— С двери снимают засов, — торопливо зашептал Фелипе, — скорее всего, это Огаррио. Что я мне делать?
— То, что ты должен, — коротко ответил Пинсон. — Тебя оставили нас сторожить, так ведь? Вот и веди себя соответствующе.
— Как дела, рядовой Муро? — прокатился по нефу бодрый, веселый голос Огаррио.
Стукнув прикладом об пол, Фелипе вытянулся по стойке смирно.
По каменному полу застучали кованые ботинки. Эхо шагов разнеслось по собору. К ним направлялся Огаррио в сопровождении двух солдат, не обращая внимания на испуганные взгляды заложников, разбуженных его неожиданным появлением.
Остановившись перед профессором, сержант произнес:
— Сеньор Пинсон, я так понимаю, вы хорошо отдохнули. Ну а если нет, то, признаться честно, мне на это насрать. Пойдете со мной. Еще мне нужна женщина. — Он окинул взглядом Марию. — Это и есть ваша пута, профессор? Ну и ну, а я-то думал, вы старый сухарь-философ. Вы меня удивили, ничего не скажешь. Что ж, сладострастие вообще свойственно монашкам. Жаль, что мы не в Валенсии. Сутана вполне могла бы стать новой формой в издыхающей буржуазной республике. Мис кумплидос, сеньорита[70].
— И мис мальдисионес а устед[71], — выпалила Мария.
— А она мне нравится. Крепкий орешек, — улыбнулся сержант.