— Если вы с нами не выйдете на связь до восьми утра, я начну расстреливать заложников. По одному каждый час.
— Поступайте, как считаете нужным. Однако должен вас предупредить, что, если даже один волос упадет с головы хотя бы одного заложника, о переговорах можете сразу забыть, — спокойно ответил Маранда. — Честь имею. — Он отсалютовал и скрылся во тьме. За ним последовали и мавры.
— Коньо[72], — процедил сквозь зубы Огаррио.
— Вы по-прежнему считаете, что с вами будут договариваться? — спросил Пинсон. — Вам не кажется, что фалангисты тянут время, чтобы подтянуть сюда силы?
— Вам лучше надеяться на переговоры. Бесерра, опусти этот чертов флаг. Он пока нам больше не понадобится. Этих двоих отведи обратно в собор. — Он положил руку на плечо Марии. — Вы отлично справились. Как вас зовут?
— Зови меня «возмездием», сволочь, — женщина холодно посмотрела прямо в глаза сержанта. — В один прекрасный день я спляшу и на твоем окровавленном трупе, и на трупах твоих дружков-коммунистов, которые погубили нашу революцию, — с этими словами она плюнула ему на ботинок.
Огаррио весело рассмеялся:
— А ведь всего минуту назад она была кроткой сладкоголосой монашкой! Бесерра, не спускай с нее глаз. У этой девки, похоже, остренькие коготки. Ладно, тигрица, ты мне нравишься. Может, как-нибудь потом поговорим.
Выкрикивая приказы, он начал спускаться по лестнице. Бесерра и двое солдат под дулами винтовок отвели Пинсона и Марию обратно в собор. Там их с нетерпением ждали горожане.
— Ну как, профессор? Можете нас чем-нибудь порадовать? — раздался хрипловатый голос бабушки Хуаниты.
Пинсон увидел, что на него устремлены десятки преисполненных надежды глаз стариков, женщин, матерей и детей.
— Да, — кашлянул он, — фашисты поверили сержанту Огаррио. Он считает, что вы монахини и священники. Фалангисты обещали дать ответ утром.
Раздались радостные возгласы. Эктор Гарсия вскарабкался на скамью и взмахнул руками, словно дирижер. Заложники с сияющими от радости лицами затянули анархистский гимн «А лас баррикадас»[73].
Мария перехватила его взгляд. Она была бледна, а ее губы кривились от отвращения. С ноющим от отчаяния сердцем Пинсон покачал головой. Не составляло труда догадаться, о чем думает рыжеволосая красотка. Люди праздновали победу, тогда как на самом деле их положение лишь ухудшилось.
Ему вспомнился ясный летний день в Мадриде, когда на каждой улице, на каждом проспекте гремела эта песня. Накануне удалось отбросить фашистов в предместья. Все сошли с ума от радости, потому что жители города сделали невозможное. Все политические партии и группировки объединились и спасли родной город. Пинсон наблюдал за происходящим из окна своей квартиры. Заслышав гимн, который распевали тысячи человек, измотанные солдаты интернациональных бригад ускоряли шаг, с изумлением взирая на цветы, летевшие с каждого балкона, и на девушек в комбинезонах, которые кидались целовать и обнимать их. Повсюду развевались красные знамена…
В тот день к горлу тоже подступала дурнота. Да, обезумевшие от радости горожане праздновали победу, которая сразу же стала легендарной, а у него в кармане лежал секретный приказ президента Асаньи[74], согласно которому он, Пинсон, и остальные члены правительства должны были разместиться в полночь в лимузинах и выехать в Валенсию, то есть бежать из чудом спасенного города, подобно крысам с тонущего корабля. Они-то в отличие от горожан знали, что победа всего лишь отсрочка неминуемого поражения.
Песня подходила к торжественному концу. В хоре голосов выделялся мощный баритон Эктора.
Мария глубоко затянулась сигаретой, которую только что прикурила своей зажигалкой «Зиппо», а потом, аккуратно затушив ее, сунула обратно в пачку.
— Надо экономить, — пояснила она, — а то скоро курить будет нечего.
— Ты была неподражаема, — промолвил Пинсон.
73
74