— Я, как вы выражаетесь, огорчаюсь не из-за собора. Меня тревожит судьба людей, которых вы хотите подорвать вместе с ним.
— Будем надеяться, до этого не дойдет. Вас удивит, если я скажу, что тоже буду сожалеть, если мне придется разрушить такую красоту? Собор и в самом деле настоящий шедевр.
— Нет, не удивит, — покачал головой профессор. — Вы интеллигентный человек, и этого у вас, несмотря на ваши взгляды, не отнять. В конечном итоге вы поймете, что заблуждаетесь.
— Ошибаетесь, — Огаррио вздохнул. — С вашей точки зрения, возможно, я интеллигент. А вот с моей… Я в жизни не видел здания прекрасней этого собора. Пута де Мадре![13] А внутреннее убранство там, наверху! Оно потрясло меня до глубины души. Поверьте, я говорю сейчас совершенно искренне. Но при этом я ни за что не откажусь от своих убеждений. Да, собор красив, но им можно пожертвовать. Наследию прошлого рано или поздно суждено обратиться в прах. Это неизбежно. Историческая ценность и красота тут совершенно ни при чем. А вот задача, возложенная на нас сегодня, с исторической точки зрения куда как важней.
— И какая же это задача? — поинтересовался Пинсон.
— Сокрушить силы реакции и освободить рабочий класс. Для меня эта цель гораздо прекрасней и важней, чем все ваши соборы с пирамидами.
— При этом у меня создается впечатление, что вы без всякого сожаления готовы пожертвовать жизнями представителей рабочего класса, который собираетесь освободить. Если вы не поняли, я говорю о людях в соборе над нами.
— Я вас прекрасно понял, профессор. Да, впечатление у вас верное. Пожалуй, я куда лучше вас понимаю, что надо смотреть в будущее. Оно важнее прошлого и даже настоящего. Чтобы спасти своих людей, я пойду на любые жертвы. Моему отряду больше нечего делать в Андалусии. Мы выполнили задание, но на этом история не заканчивается. Если нам удастся прорваться на север, где еще идут бои… Кто знает, а вдруг наше появление сможет решить исход войны?
— Мы уже проиграли битву при Эбро.
— Что за пораженческие настроения? Они недостойны даже вас, профессор.
— Хорошо, допустим, — кивнул Пинсон. — Но в вашем отряде всего тридцать человек. Вы и вправду считаете, что вам под силу что-то изменить? Ради этого вы готовы пожертвовать жизнями мирных горожан.
— Каждый человек вносит в борьбу свою посильную лепту. Вольно или невольно, но все мы лишь пешки на шахматной доске. «Сколь полезен ты лично можешь быть?» — вот главный вопрос. А остальное неважно.
— А если все напрасно? — не отступал профессор. — Что, если фашисты не купятся на вашу уловку и пойдут в атаку?
— Тогда мы погибнем в бою, постаравшись отправить на тот свет как можно больше врагов. И это еще один аргумент в пользу того, что собор надо подорвать. Я это сделаю, когда фашисты прорвутся внутрь храма. Они погибнут с нами, и значит, наша смерть будет не напрасна. По-вашему, у католиков монополия на мучеников? Если нам и правда конец, если нам суждено погибнуть здесь, мы уйдем так, что о нас потом будут слагать легенды.
— Вы обрекаете на смерть не только себя, но и моего внука в том числе, — сухо произнес Пинсон. — Я буду всеми силами мешать вам подорвать собор. Вы теперь, Огаррио, мой враг. Вы ничуть не лучше фашиста.
— Думайте что хотите. Вам все равно не под силу остановить меня. — Сержант собирался добавить что-то еще, но его отвлек возглас Ринкона.
Трое солдат со смехом оттаскивали от проделанной ими дыры последние остатки битого камня. Сунув в отверстие лампу, они внезапно перестали смеяться. Один за другим солдаты отошли от пьедестала-надгробия и беспомощно замерли, явно не зная, что делать.
— Ну что там такое? — спросил Огаррио. — Испугались очередного скелета?
— Там нет никакого скелета, сархенто, — прошептал Фелипе.
— А что там?
— Ничего, сархенто. Просто дыра.
— Там еще один этаж, уровнем ниже, — пояснил Мартинес. — Большая зала. Дна не разглядеть. Только колонны и увидали. Их там много.
Раздраженно качая головой, Огаррио подошел к пьедесталу и заглянул в отверстие.
— Черт подери! Ты прав. Еще один уровень. Судя по размерам залы, там внизу еще один собор, будь он неладен!
Ринкон вызвался спуститься вниз. Мартинес и Огаррио потихонечку стравливали веревку, закрепленную вокруг его пояса. Другой ее конец привязали к колонне. Фелипе, в свою очередь, отвечал за провод, тянувшийся к лампе, которая была у Ринкона в руках. Через несколько минут провод натянулся.
— Стоп! — скомандовал Огаррио. — Ринкон, сколько там до дна?