Я не верю в предопределенность судьбы. Из своих изысканий я вынес глубокую убежденность в одном: Бог желает, чтобы человек сам писал книгу своей жизни. Однако порой необоримая сила обстоятельств оказывается столь велика, что разум пасует, не в состоянии объяснить происходящее иначе как вмешательством Высших сил. Отец полагал, что злой рок, преследовавший его в юности, вновь обрушился на него, будто бы желая отомстить за те годы, что мой родитель прожил счастливо и не зная бед. Спокойной, полной радостей жизни внезапно настал страшный конец.
Когда эмир Хаббус скончался, а его наследник был убит, визирем стал сын Самуила Иосиф, занявший должность отца, ибо великий Нагид к тому времени тоже отошел в мир иной. Иосиф, человек достойный и талантливый, не смог смирить волну ненависти, поднимавшуюся в среде арабов и берберов к иудейскому семейству, правившему городом. Сочиненный неведомо кем стих, преисполненный яда и злобы, стал искрой, от которой занялось пламя пожара. Озверевшая толпа разорвала Иосифа, когда он шел через рыночную площадь. За этим последовал погром. Страшную судьбу семейства Нагида разделили их единоверцы. О случившемся хронисты оставили в летописях лишь несколько строк, но для нас эти события были чудовищными испытаниями, жуткие воспоминания о которых передаются из поколения в поколение. Именно с этими событиями и связано безумие отца.
Его синагогу сожгли, а дом разграбили. Оба его сына, Иаков и Мордехай, были убиты, когда тщетно пытались защитить библиотеку отца. Однажды я спросил родителя, что именно случилось с его женой Эсфирь и его дочерью Рахилью, моей сводной сестрой, которой на тот момент было тринадцать лет. Мой интерес был вполне естественен, поскольку он никогда не упоминал об их судьбе. Это был первый и последний раз, когда мой отец не смог ответить на вопрос. Несколько мгновений он просто смотрел на меня, а потом его подбородок задрожал. Мой родитель закутался в талит[18] и весь затрясся от рыданий. Мать отвела меня в сторону и тихо сказала: «Их тоже убили, Самуил. И хорошо, что убили. Но не сразу. Далеко не сразу. Не задавай больше отцу этого вопроса». Потом я понял, что отец тоже находился там, когда произошло это нападение, и все видел своими глазами. Это было самым настоящим зверством со стороны погромщиков — сперва заставить его наблюдать за тем, что они творили, а потом пощадить его, чтобы он жил дальше, терзаясь всеми этими ужасными воспоминаниями.
От отчаяния отец помутился рассудком. Лишившись крова, он снова ходил по горам и долам, а Илия в видениях сулил ему, что в будущем он найдет место, где обретет мир и покой. Я часто представлял родителя в образе пророка из Священного Писания, который, опираясь на посох, бродит по свету и обличает грехи мира, питаясь ягодами и диким медом. Увы, мой отец был слишком слаб и беспомощен и никогда бы не выжил, если бы не добросердечные христианские землепашцы и пастухи. В безумии отца они усматривали юродство Божьей милостью и подкармливали его, не давая умереть от голода. Несколько позже, когда мой родитель немного пришел в себя, он стал торговать снадобьями. Он всегда проявлял интерес к травничеству, которое изучал, постигая законы Талмуда о том, что нам разрешено потреблять в пищу. В результате своих странствий он стал искусным знахарем. Потом его познания весьма пригодились мне, когда я обратился к алхимии.
В поисках рая, обещанного Илией, отец обошел немало эмиратов и королевств. Да-да, пророк, совсем как в прежние времена, опять стал его спутником и сопровождал моего батюшку по разоренным междоусобицами землям. Да, я понимаю, пророк был фантомом, но все равно признателен ему за то, что он не оставлял отца. Именно поэтому мы с матерью впоследствии мирились с незримым присутствием Илии в нашем доме. Если бы не этот преданный, пусть и воображаемый друг, к моему отцу никогда бы не вернулось хотя бы некое подобие рассудка.
18