Старуха покачала головой, а Эктор резко произнес:
— Пока Пако вас не перебил, профессор, вы говорили куда как убедительней. Я согласен — надо подбодрить людей, чтобы они не вешали нос. Если придется утаить от них часть правды — что ж, так и сделаем. Только себе-то зачем лгать? А, сеньор? Судя по тому, что вы рассказали, шансов на спасение нет. Остается достойно встретить то, что нам суждено. Мы в безвыходном положении. Надо с этим смириться. Никто не посмеет упрекнуть нас в трусости.
— А я не желаю смиряться, — решительно заявил Пинсон. — Однажды я уже смирился и в результате потерял сына. Он погиб от рук точно таких же сталинистов, как и те, что взяли в заложники нас. Если бы Рауль сейчас был с нами, он бы не сдался. Вот и я тоже сдаваться не собираюсь. Я не дам погубить моего внука. Я этого не допущу, и точка.
Хуанита с интересом посмотрела на него.
— Так у вас, профессор, на войне погиб сын?
— Да. Прошлым летом в Барселоне, во время уличных боев, когда коммунисты устроили переворот, а ополчение анархистов попыталось оказать сопротивление.
— У меня, сеньор, тоже в прошлом году погиб сын. Он, как и ваш, был командиром в ополчении анархистов. Мой Хулио почти два года сражался на Арагонском фронте в колонне Дуррути[46]. Его убили в битве при Бельчите.
— Тогда, сеньора, нам обоим есть о ком скорбеть и кем гордиться.
Старуха задумчиво кивнула.
— Вы обмолвились о том, что ваш сын никогда не опускал руки, отдаваясь на волю судьбы. Думаю, то же самое можно сказать и о моем Хулио. Будь мой сын здесь, он непременно до самого последнего момента искал бы способ спасти людей. — Ее лицо исказилось от муки и тут же окаменело. — Спасибо вам, профессор Пинсон. Вы нам дали пищу для размышлений.
Она встала.
— Мы еще с вами поговорим, — сказала Хуанита. — Мне кажется, вы честный человек. А о людях не беспокойтесь. Я позабочусь о том, чтобы никто не наделал глупостей. В том числе и Пако, — чуть помолчав, добавила она. — Он вас оскорбил… Если вы в силах простить его, то сделайте это и не держите на него зла. Вы правильно сказали, сейчас не время для ссор. Что же касается всего остального, что прозвучало сегодняшним вечером… — старуха прикусила губу, — то, что я узнала от Марии, меня крайне огорчило. Все эти долгие годы мы ошибались на ее счет. Что же до Пако… Я им очень разочарована и не забуду то, что услышала. Отныне ни я, ни Эктор, ни кто-либо другой из нас не будем считать вас с Марией и вашим внуком экстранхерос. Надеюсь, это хоть как-то вас приободрит. Я все сказала. Ты согласен со мной, Эктор?
Старик пожал плечами и взял ее под руку.
— Разумеется, я не собираюсь с тобой спорить. Ты же все сказала, так? — Он поклонился Пинсону. — Буэнас тардес[47], сеньор. Как придумаете какой-нибудь план, дайте нам знать.
Пинсон опустился на скамью. На него с улыбкой взирала Богородица. «Хорошо, что я упомянул о Рауле. Это меня спасло, — подумалось ему. — Мы оба с бабушкой Хуанитой потеряли на войне своих сыновей, вот она и прониклась». Неожиданно Пинсон поймал себя на том, что впервые произнес имя Рауля, не почувствовав при этом укола вины, а одну лишь гордость.
Он повернулся к Марии и обнаружил подле нее Томаса. Они с волнением смотрели на него. Их лица были бледны. Встав, Пинсон направился к ним.
— Ты как? — спросил Энрике Марию. Томас сидел у него на коленях и во все глаза смотрел на рыжеволосую красотку, которая стояла возле скамьи и с гордым видом курила.
— Нормально, — ее плечи слегка подрагивали, — переживу. Справлюсь. И не такое бывало. Дай мне немного времени побыть одной, и я снова буду улыбаться. Как всегда.
— Ты очень мужественная. Не каждая бы на твоем месте осмелилась такое сказать. Я тебе очень признателен. Ты вовремя пришла мне на помощь. Если бы не ты, мне было бы тяжело побить козыри Пако.
— Не скромничай, — отозвалась Мария, — ты молодец. Скала! Умеешь внушать ужас и благоговение. Я тобой горжусь. Очень. Представляю, как ты там в парламенте задавал им перцу! — она нервно рассмеялась. — С ума сойти. Я вот так, запросто, говорю с одним из самых выдающихся политиков Испании!
46