— Историческая наука вообще эдакая Кассандра[49], — вздохнул Пинсон, — она все предупреждает нас об опасностях, предупреждает, а мы ее не желаем слушать. Иногда мне начинает казаться, что мы обречены раз за разом повторять ошибки прошлого. Я тебе говорил, что над мечетью мы нашли статую Паладона? Наверное, он специально построил собор на этом месте, чтобы спрятать мусульманскую святыню. Ах, если бы мы только могли с ним поговорить. Думаю, это было бы очень поучительно.
— Но он и так с нами говорит, — возразила Мария, — устами Самуила. Слушай, — ее глаза заблестели, — все равно сейчас нечем заняться, давай ты еще почитаешь. Знаешь, по моему опыту, самые светлые мысли приходят в голову, только когда перестаешь ломать голову над проблемой.
Над ними навис чей-то силуэт. Оказалось, что это Фелипе, который привел обратно Томаса. Теперь мальчик сидел на скамье и, болтая ногами, жевал бутерброд.
— Ты что-то хочешь сказать, Фелипе? — спросил Пинсон.
На лице юноши застыло беспокойство. Он неуклюже переминался с ноги на ногу, задевая винтовкой скамью.
— Вы уж простите за наглость, сеньор… э-э-э-э… сеньор профессор.
— Ну-ну, Фелипе. Говори, не бойся.
— Я тут краем уха услышал, как кое-кто из заложников… Ну, пара человек… Они говорили, что у вас есть план… Как всех спасти…
Пинсон почувствовал, как у него от лица отливает кровь. Кто проболтался? Пако? Да какая разница? Много ли знает Фелипе?
— Ты меня перепутал с Огаррио. Это он занимается переговорами о передаче заложников.
— Но… да, я знаю… просто… как думаете, у сержанта получится договориться с фашистами?
Пинсон переглянулся с Марией и вздохнул.
— Мы очень на это надеемся.
— А если у Огаррио ничего не выйдет? — Фелипе скривился, сделавшись похожим на грустного клоуна. — Мы тогда все здесь погибнем? Так, что ли, получается?
— Может, и так. Но пока нам нельзя отчаиваться.
— Но все-таки… — прерывисто вздохнул Фелипе, — но все-таки вдруг у вас получится придумать, как выбраться отсюда? Просто… просто мне кажется, что сержант Огаррио больше не хочет заниматься передачей заложников. Когда он сюда заходил с Бесеррой, они только и делали, что смеялись и говорили о том, как подорвать фалангистов… Что они взлетят вместе с собором до небес… Но если вы что-нибудь придумаете, профессор, то, может… может быть…
— Я даже не знаю, Фелипе, — развел Пинсон руками. — Если мне в голову придет что-нибудь дельное, я тут же дам тебе знать. Ты будешь первым. Обещаю.
Профессор откинулся на скамье, переваривая услышанное. Вот! Вот то, чего он так долго ждал! Пинсон принялся лихорадочно размышлять: «Если каким-нибудь образом мне удастся уговорить Фелипе перейти на нашу сторону, у нас появится куда больше свободы действий. Однако нельзя исключать и другую возможность. А вдруг Фелипе по приказу Огаррио просто неуклюже пытался выведать наши планы? Юноша он добродушный, однако нельзя забывать о том, что он — коммунист, баран, не желающий шевелить своими мозгами, которые хорошенько промыли, дабы он слепо выполнял приказы. Сейчас в душу Фелипе закрались первые сомнения, но это еще не значит, что он готов сражаться за заложников. Надо быть крайне осторожным».
— Я буду думать, Фелипе, — наконец изрек профессор, — только, сам понимаешь, дело это непростое, так сразу проблему не решишь. Давай поговорим об этом позже, а пока мы все очень устали и…
— А как насчет волшебника? — спросил тоненький голосок. Глаза Томаса ярко сверкали от волнения.
— Ты о чем, глупыш? — ласково улыбнулась ему Мария.
— О волшебнике из дедушкиной книги. Ахи… алхи…
— Ты про алхимика? Самуила? — спросила рыжеволосая.
— Да. Если мы заглянем в волшебную книгу, то вдруг мы найдем там ответ? Вдруг Самуил подскажет нам, что делать?
— Отличная мысль, Томас! — похвалила мальчика Мария и, наклонившись к Пинсону, прошептала на ухо: — Почитай ему. Так он быстрее уснет.
49