Так как до настоящего времени не сохранилось ни одной работы лаоистского периода, нам не остается ничего другого, кроме как высказывать догадки и воссоздавать присущий им стиль по стилям последовавших эпох, которые сохранили их характерные черты. Нам известно, что было предпринято новое ранжирование тем. Любовь этой великой школы к Природе и Свободе привела к появлению пейзажной живописи, и мы видим на подобных картинах изображения диких птиц, перекликающихся между собой в зарослях камыша. Но главное, эта живопись несет в себе мощную идею Дракона – ужасного символа, рожденного из облаков и тумана силой Перемен. А в картинах, изображающих Тигра с Драконом, отражено непрекращающееся противоборство материальных сил с Бесконечностью. Рычание тигра – это его постоянный вызов неизвестности ужаса духа.
Вполне естественно, что лаоистское движение не смогло увлечь широкие массы. Но ни на Лао-Цзы и ни на Чжуан-Цзы, ни на их законных потомков – Любителей Бесед, наслаждавшихся своими учеными дискуссиями, когда, размахивая хвостами яков, прикрепленными к нефритовым ручкам, они спорили об Абстракции и Чистоте – на них на всех нельзя возложить ответственность за этот культ, известный как даосизм, который до сих пор держит в своих руках огромное количество представителей китайской расы и величает «Старого философа» своим отцом-основателем.
Несмотря на целенаправленные усилия конфуцианских мудрецов искоренить монголоидные суеверия, которые пришли с китайцами с территорий, которые они занимали ранее, этого так и не удалось сделать, и неотесанные жители лесов, тянувшихся по берегам Янцзы, стали охранять это примитивное наследие, наслаждаясь историями о демонах, о колдовстве и магии. На самом деле, ожидаемый результат от самого конфуцианства, игнорирующего проблему существования жизни после смерти, но утверждающего, что все высокое в человеке вернется на небеса, а низкое вновь соединится с землей, был ожиданием результата в поисках бессмертия при сохранении телесности.
Даже в литературе поздней Чжоу мы находим частые упоминания о Сиань, или Волшебнике, живущем в горах, который с помощью неких практик и открытия магического эликсира обрел свойство жить вечно, и теперь посвящает свое время тому, что в полдень садится на спины аистов и летит по небу на встречу со своими таинственными собратьями.
Циньские императоры отправляли экспедиции в Восточные моря на поиск снадобья бессмертия[59], и как считается, посланные, страшась вернуться назад с пустыми руками, оседали в Японии, где целые семьи до сих пор утверждают, что ведут происхождение от этих людей.
Императоры династии Хань тоже были склонны заниматься такими поисками и время от времени для поклонения своим богам воздвигали дворцы, которые потом неизменно разрушались в ходе конфуцианских протестов. Их эксперименты в алхимии тем не менее привели к разработке многих соединений и материалов, и мы можем отнести происхождение чудесной фарфоровой глазури к подобным случайным открытиям.
Но окончательное формирование Даосизма как школы произошло благодаря трудам Баопу-Цзы и Ян Си в начале существования Шести Династий. Они восприняли философию Лао-Цзы и ритуалы буддистов вместе с идеей увеличения значимости и официального одобрения повсеместно распространенных понятий. И именно они инициировали жуткие преследования, которые оказали сокрушительное воздействие на буддистов Северного Китая, прежде чем либеральная Танская династия сумела сделать так, что конфуцианцы, буддисты и даосисты смогли жить бок о бок в условиях взаимной терпимости.
Как философия, буддизм был принят лаоистами с распростертыми объятиями, потому что они увидели в нем развитие своей собственной философии. Первыми учителями индийской доктрины в Китае стали по большей части ученики Лао-Цзы и Чжуан-Цзы. А монах Янь Хуэй даже учил по их книгам, считая, что это является необходимой подготовкой для понимания абстрактного идеализма Ашвагхоша и Нагарджуна.
И вновь если говорить о более конкретных аспектах, то первые даосисты относились к изображениям Будды как к своим собственным богам. Золотую статуэтку Сианя (Волшебника гор), которую ханьский генерал Бань Чао привез в качестве трофея из похода к границам Тибета в I в., рассматривали – и имя это подтверждает – как ничем не отличавшуюся от даосских изображений, уже существовавших в Китае, причем ее даже поместили среди других даосских божеств и отдавали ей те же почести во Дворце Сладких источников.