Токугава Иэясу, который пришел к власти после второго штурма замка Осака в 1615 г.[78], объединил административную систему всей страны и, с величайшей государственной мудростью, ввел новый режим, основанный на простоте и солидарности. В искусстве, как и в церемониях, он пытался вернуться к идеалу Асикага. Его придворный художник Танъю с братьями Наонобу и Ясунобу и с племянником Цунэнобу поставили перед собой цель сымитировать чистоту, свойственную произведениям Сэссю, но, конечно, у них не получилось добиться такого уровня значимости. Это была эпоха мужественной расы, только что пробудившейся ото сна, в первый раз демонстрирующей теперь наивные развлечения простых людей и вновь освободившейся от законов мира искусства. Это японское общество на два столетия опережает появление некоторых характерных особенностей в Европе XIX в[79]. Церемонии и любовь того времени выставлялись напоказ и были непросты. Такая ситуация сохранялась и в эпоху Гэнроку, век спустя после учреждения сёгуната Токугава.
Архитектура раннего периода Токугава в основном следовала, как уже было сказано, архитектурным характеристикам Тоётоми, чему мы находим примеры в мавзолеях Никко и Сиба, и в дворцовом убранстве замка Нидзё, а также храма Ниси Хонган-дзи.
Разрушение социальных границ, которое началось с приходом к власти новой аристократии, наполнило искусство неизвестным еще духом демократии.
Здесь мы находим зачатки Укиё-э или Популярной школы, хотя ее концепции в это время сильно отличаются от более поздней жанровой школы Токугава, в которой глубокие классовые препятствия накладывали свои ограничения на простонародные концепции. В эту эпоху дикого веселья, когда наслаждение было радостью для нации, освободившейся на полвека от кровопролитий, люди направляли свою энергию на детские забавы и фантастические образы, и к ним в общей радости присоединялись даймё.
Санраку – талантливый преемник Эйтоку, усыновленный им[80]; Кои – великий учитель Танъю; Иваса Кацусигэ, называемый отцом школы Укиё-э; и Иттё, известный своими панегириками повседневной жизни – все они считались художниками высокого ранга, однако им нравилось рисовать сценки из жизни, и это не унижало их, как это было с высококлассными художниками позднего Токугава. И поэтому тот век шумного веселья и наслаждений привел к появлению великого декоративного, хотя и приземленного, искусства. Единственная школа, которая действительно имела огромное значение – это школа Сотацу и Корин. Их первопроходцы Коэцу и Кохо вдохновлялись образцами декадентской и почти забытой школы Тоса и пытались привнести в нее смелые концепции мастеров Асикага. Верные инстинкту времени, они выражали себя в богатой цветовой гамме. Художники работали скорее с цветовым пятном, чем с линией, как поступали прежние колористы, и могли добиваться огромного эффекта простой размывкой. Сотацу в самом чистом виде представил нам дух Асикага, в то время как Корин, достигнув зрелости, скатывается до уровня формализма и позерства.
Из жизни Корин нам известна умилительная история о том, как, принимаясь за рисование, он садился на парчовую подушку и говорил при этом: «Пока творю, я должен ощущать себя даймё!» – демонстрируя тем самым то, что уже тогда классовые различия начали проникать в артистическое сознание.
Эта школа, опередившая на два столетия современный французский импрессионизм, погибла в зародыше. Она, к сожалению, лишилась своего великого будущего, уступив давлению ледяного конвенционализма режима Токугава[81].
Период Поздний Токугава. 1700–1850 гг
Сёгунат Токугава в своем стремлении к укреплению консолидации и дисциплины погасил искорку активности в искусстве и в повседневной жизни. И только его образовательные программы, которые позже дошли до низших классов, в какой-то мере искупают эти изъяны.
79
Начало «буржуазной», городской культуры Европы было раньше, чем в Японии, его расцвет принадлежит еще позднему Средневековью.