Цепь антитез можно было бы удлинять до бесконечности. Но триумф Азии заключается в чем-то более позитивном. В вибрациях мира, которые отзываются в каждом сердце; в гармонии, которая сводит вместе императора и крестьянина; в потрясающей интуиции исключительности, которая приказывает всем имевшимся в распоряжении сочувствию и вежливости принести свои плоды – заставляя Такакура, императора Японии, сбросить с себя спальное кимоно зимней ночью[94], потому что из-за мороза застыли очаги у его бедняков; или заставляя Тай-цзун, императора Тан, отказываться от еды, потому что его народ страдал от голода. Это заключено в мечте об отречении Боддхисатвы, который отказывается от Нирваны до тех пор, пока последний атом пыли во Вселенной не перейдет в состояние блаженства. Это заключено в том поклонении Свободе, которое окружает бедность ореолом величия, навязывает свою строгую простоту одеждам индийского принца[95] и учреждает в Китае трон, владетель которого – единственный среди великих светских правителей мира – никогда не подпоясывался мечом.
Такие вещи являют собой скрытую энергию, заключенную в мысли, науке, поэзии и в искусстве Азии. Оторванная от своих традиций, Индия лишилась религиозности жизни, которая являлась ее национальной сутью, и теперь станет поклоняться ничтожному, фальшивому и новому; Китай, отброшенный к цивилизационным проблемам материального вместо проблем морали, будет корчиться от мук умирающего собственного достоинства и гибнущей этики, обретенных в древности, и благодаря которым слово китайского купца, заключившего сделку, значило столько же, сколько легально подтвержденное долговое обязательство на Западе, а имена китайских крестьян считались синонимом процветания; и Япония, Родина расы Ама, променяет полноту неделания на помутневшее зеркало духовной чистоты, на позор от смены души меча со стали на свинец. И тогда целью сегодняшней Азии становится защита и восстановление исконного азиатского образа действий. Но чтобы достичь этого, ей самой нужно для начала определить и развить осознание этого образа действий. То, что находится в тени прошлого, обещает светлое будущее. Никакое дерево не обладает большей силой по сравнению с той, что заключена в семени. Жизнь – всегда возвращение к себе. Как много раз Евангелия произносят эту истину! «Познай себя» – такова была сама большая тайна, изреченная Дельфийским оракулом. «Все в тебе» – звучит тихий голос Конфуция. Еще больше поразительных вещей мы находим в истории Индии, которая несет такого рода послания, обращенные к слушателям. Однажды, как утверждают буддисты, произошло вот что: Учитель собрал вокруг себя своих учеников, неожиданно перед ними вспыхнуло сияние и ослепило всех, кроме Ваджрапани, который уже был полностью обученным. В сиянии возникла ужасная фигура самого Шивы, Великого Бога. Тогда Ваджрапани, поскольку его товарищи все еще были ослеплены, повернулся к Учителю и спросил: «Скажи мне, почему, когда я искал среди звезд и богов, число которых равнялось количеству песчинок в Ганге, мне никогда не довелось увидеть такого блистательного образа. Кто он?» И Будда ответил: «Он – это ты!» Услышав такие слова, Ваджрапани тут же достиг Высочайшего.
Это был невысокий уровень самопознания, которое переделало Японию и помогло пережить бурю, принесшую катастрофу огромной части восточного мира. Должно произойти возрождение этого самопознания, чтобы вновь построить Азию и вернуть ей древнюю стойкость и силу. Нынешнее время сбивает с толку обилием возможностей, открывшихся перед азиатскими странами. Даже Япония в запутанном клубке периода Мэйдзи не может найти кончик нити, которая выведет страну к собственному будущему. Прошлое Японии было ясным и непрерывным, как мала – четки из хрусталя. С первых дней периода Асука, благодаря духу Ямато национальная судьба получила в дар способность воспринимать и усваивать индийские идеалы и китайскую этику; последовавшие эпохи Нара и Хэйан стали предварительными фазами для раскрытия сил в безмерной преданности периода Фудзивара, героической реакции периода Камакура, достигшей своей кульминации в суровом энтузиазме и возвышенном воздержании самураев периода Асикага, с неуемной страстью искавших страдания после смерти – пройдя через все эти фазы, эволюция нации остается абсолютно ясной, как эволюция отдельной личности. Даже если обратиться к периодам Тоётоми и Токугава, все равно предельно ясно, что после изменений, происшедших на Востоке, мы ощущаем замедление ритма активности, ощущаем перерыв в демократизации великих идеалов. Население и низшие классы, при их кажущейся неподвижности и приземленности, воспринимают посвящение в самураи, печаль поэзии и божественное самопожертвование святого как нечто личное и фактически обретают свободу в своем национальном наследии.
94
Имеется в виду привычка древних и средневековых японцев укрываться не одеялами, а кимоно, в данном случае – зимним, простеганным ватой.