— Я держу тебя, патера. — Отец Ворсянки схватил его ноги выше коленей.
— Спасибо, — сказал Шелк. Он нацарапал имя патеры Щука слева от наклонного Х. Патера Щука всегда подписывал свои работы; так он говорил.
— Я притащил тележку для тебя, патера. Я рассказал хефе о тебе, и он сказал, что все будет в порядке.
Чуть поколебавшись, Шелк добавил собственное имя с другой стороны Х.
— Благодарю тебя. — Он нырнул обратно в комнату.
— Я хочу, чтобы вы оба помолились Фэа. Исцеление — по ее части, и что бы ни случилось с вашей дочкой, случилось в конце ее дня.
Родители Ворсянки дружно кивнули.
— И еще Сфингс, потому что сегодня — ее день, и Жгучей Сцилле, не только потому, что наш город посвящен ей, но потому, что ваша дочка просила воду. И последнее, я хочу, чтобы вы с истинным рвением помолились Внешнему.
— Почему, патера? — спросила мать Ворсянки.
— Потому что я вам так сказал, — резко ответил Шелк. — Не думаю, что вы знаете какую-нибудь из положенных ему молитв, и, на самом деле, их действительно немного. Сочините свои. Он примет их, если ваши молитвы будут искренними.
Пока он спускался по лестнице на улицу, одна крутая болезненная ступенька за раз, за его спиной послышался голос Мукор:
— Это было интересно. Что ты собираешься делать дальше?
Он повернулся так быстро, как только смог. Как во сне, он посмотрел на оскал черепа безумной девушки и на глаза, которые никогда не принадлежали грубому сгорбленному отцу Ворсянки. Она исчезла, пока он во все глаза глядел на нее, и мужчина, который следовал за ним по лестнице, встряхнулся.
— Что с тобой, Куница? — спросил Шелк.
— Что-то странное, патера. Даже не знаю, что нашло на меня.
Шелк кивнул, начертил в воздухе знак сложения и прошептал благословение.
— Счас я в порядке, или так думаю. Могет быть, слишком переволновался из-за Ворс. Как будто кролик насрал на мою могилу.
* * *
Раньше Шелк вносил таз с водой по лестнице в спальню и мылся в пристойной уединенности; сейчас об этом не могло быть и речи. Закрыв на засов обе двери, он завесил окно на Серебряную улицу тряпкой для мытья посуды и кухонным полотенцем, а окно в сад (которое смотрело на киновию) тяжелым серым одеялом, которое он хранил на самой высокой полке шкафа, стоявшего в селлариуме[43], на случай, если вернется зима.
Отступив в самый темный уголок кухни, почти к лестнице, он снял одежду и принял холодную ванну, о которой так долго мечтал, намылился с головы до верхушки гипса, а потом смыл пену чистой холодной водой из колодца.
Мокрый и слегка освежившийся, но настолько усталый, что всерьез подумывал о том, чтобы лечь спать прямо на полу кухни, он оглядел разбросанную одежду. Штаны, решил он, еще можно спасти: немного заштопать, и их опять можно будет носить, как он носил их, когда латал крышу мантейона или делал другие подобные дела. Он опустошил карманы, выложив четки, две карты Крови и все остальное на старый поцарапанный кухонный стол. Тунику починить невозможно, но после хорошей стирки она пойдет на тряпки; он бросил ее в корзину для белья поверх исподнего и штанов, вытерся чистым кухонным полотенцем там, где обжигающее тепло кухни еще не высушило его тело, и отправился в кровать. Если бы не боль в щиколотке, он бы почти заснул, не дойдя до двери спальни.
* * *
Его осел заблудился в желтом доме. Под его копытами трещали осколки бокала, который Кровь разбил выстрелом из золотого игломета Гиацинт, и рогатая сова, большая, как летун, кружилась над головой, ожидая случая напасть. Увидев полускрытый волосами двойной укус, который сова оставила на шее Ворсянки, он вздрогнул.
Осел, как собака, вонзил зубы в его щиколотку. Хотя он стегнул животное тростью Сфингс, оно и не подумало отпустить ногу.
Мать ехала в дамском седле на большом сером осле Гагарки — он видел ее через застекленные крыши, но не мог крикнуть. Когда он добрался до дома, принадлежавший ей старый деревянный бюст кальде лежал среди упавших листьев; он подобрал его, и бюст превратился в мяч. Он сунул его в карман и проснулся.
* * *
В наполненной светом солнца спальне было жарко, по его обнаженному телу потек пот. Усевшись, он выпил тепловатой воды из кувшина. Заржавленный ключ от сейфа все еще был на месте, и это было очень важно. Когда он снова лег, то вспомнил, что внутри он закрыл Гиацинт.