Увы, мне пришлось воспользоваться услугами Мэрион в тот злосчастный день, когда я выглянула из окна башни, чтобы сквозь сияющие на солнце портреты умерших от чумного поветрия увидеть входящую в порт нашу «Сорор Мистика». Обычно ее появление радовало меня, но в тот день я почему-то пригляделась и увидела, как на причал спрыгивает Каликсто, а за ним следует Люк. Странно: прежде Каликсто, как заправский капитан, никогда не покидал шхуну первым.
Я взяла подзорную трубу и увидела троих одетых в черное господ, стоявших на пристани, как надзиратели. Кэл и Люк подошли к этим зловещим фигурам, а потом, к моему вящему неудовольствию, все пятеро направились вдоль по Кэролайн-стрит к нашему дому, то есть к Логову. Позади них шли еще какие-то люди — небольшая толпа.
Я спустилась к Леопольдине, которая работала в мансарде, и спросила ее, не догадывается ли она о причинах подобного парада.
— Нет, — отвечала та. — Я послала их к отмели Сомбреро-шоул, они должны были находиться там. — При этих словах она отняла подзорную трубу от изменившего очертания глаза и добавила: — Все должно идти своим чередом, я гадала на это.
— Нам лучше спуститься, — возразила я. Так мы и поступили.
Когда Каликсто, Люк и гости в черном вошли — большая часть толпы расселась на ступеньках нашего крыльца, выказав при этом оскорбительную, на мой взгляд, дерзость, — так вот, когда они прошествовали через вестибюль и появились на пороге кабинета, мы встретили их втроем: я, Леопольдина и Мэрион.
— Джентльмены, — обратилась я к ним после того, как они кивнули и приподняли шляпы, — не желаете ли присесть?
Двое из людей в черном сели. Пока они тщетно пытались обрести равновесие, третий попятился на два шага от Мэрион и бросил взгляд на меня. Он явно хотел что-то сказать, но губы его не слушались. Я улыбнулась в ответ, но при этом передвинула в сторону череп, оперлась об угол письменного стола, приподняла брови над верхним краем синих очков и мысленно приказала Каликсто:
«Говори».
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Увы, кажется, я становлюсь богом.
Мы не только тщательно отшлифовали и довели до совершенства способы предсказания кораблекрушений, но умели оценить — посредством практикуемого Леопольдиной «внутреннего видения», дополненного изучением гороскопов, — состояние терпящего бедствие судна, то есть степень… бедственности, что ли, его положения. Определить, какая опасность ему грозит и удастся ли нам благополучно его спасти. А также есть ли ради чего стараться. Поэтому нам удавалось избегать чересчур опасных ситуаций и не связываться с грузами, приносившими лишние хлопоты. Правда, лишь до того дня, о котором идет речь.
— Так вы говорите, рабы? — спросила я.
Я присела на угол письменного стола и погрузила пальцы в глазницы Бедного Йорика, чтобы вызвать еще большее замешательство у троих незваных гостей и сбить с толку того из них, кто остался стоять. Похоже, он был главным и явно намеревался выступить с речью от лица остальных. Сначала мне показалось, что вид Мэрион достаточно повлиял на него, но потом я заметила, что ему хочется проникнуть за синие стекла моих очков и встретить взгляд моих колдовских глаз с изменившими форму вращающимися зрачками. Не приспустила ли я ненароком очки, позволив им сползти на кончик носа, чтобы показать ему глаз? Ах, как опрометчиво я поступила. Что ж, пускай! Пусть смотрит своими черными, глубоко посаженными глазками, едва различимыми на мясистом лице, как перчинки, прилипшие к ветчине; пускай силится разглядеть что-то важное. У нас есть более насущные дела. Вот, например, одному из присевших гостей удалось разлепить поджатые, как у строгого пастора, губы, напоминавшие верх туго завязанного кошелька, и произнести:
— Да, мадам, рабы.
— Понятно, — говорю я.
Это неправда, и пройдет немало времени, прежде чем я пойму, в чем, собственно, дело и что именно произошло в тот день в море. Однако тебе, о дорогая сестра, читающая эти строки, придется немного подождать, разделив со мной тогдашние смущение и досаду, чтобы я могла получше ввести тебя в курс дела, прежде чем изложить подробности той истории.
Год назад — я снова возвращаюсь к событиям 1844 года — разразился скандал, круги от которого расходились еще долго, вплоть до того времени, о котором только что шла речь, причем не только в близлежащих портах Кубы и Флориды, но и во многих прибрежных штатах. Речь идет о судьбе некоего Джона Уокера по прозванию «Похититель рабов». Поэт мистер Гринлиф Уиттиер[241] посвятил ему стихотворение «Человек с клеймом на руке», которое появилось на страницах издаваемой нами газеты. Прошу прощения у стихотворца за то, что за неимением времени мне придется вкратце пересказать историю в прозе.
241
Джон Гринлиф Уиттиер (1807–1892) — американский поэт, квакер и яростный аболиционист, сторонник освобождения рабов.