— Пожалуй, вы с Себастьяной все-таки правы, — проговорила она с улыбкой. — Ясновидение и вправду иногда становится… тяжким бременем.
— И ты поняла это только теперь, когда я в кои-то веки попросила тебя использовать ясновидение и успокоить меня, убедившись, что вы все трое вернетесь обратно?
— Может ли быть иначе? Конечно, мы вернемся, — отозвалась она. — Если тебя это успокоит…
— Я сделала бы это сама, — сказала я, — будь у меня талант к прорицанию.
— Не сомневайся, — подбодрила меня Леопольдина, — у тебя все получится!
— У меня? Mais non! Это у тебя есть дар. Я вижу только беспокойных мертвецов! Увы, мой талант не стоит и выеденного яйца.
По правде сказать, я просто разрывалась на части: уж очень хотелось мне знать, что в море с ними ничего не случится, что après tout[244] они вернутся целыми и невредимыми в Логово ведьм. Ведь мы почти не разлучались с тех пор, как семь лет назад обрели друг друга на острове Индиан-Ки, а кроме них, у меня на свете не было никого. Но в последнее время Леопольдине требовалось все больше и больше времени, чтобы прийти в себя после занятий ясновидением, и я предпочла ни о чем ее не расспрашивать. Девочка сильно вымоталась, ей требовался отдых — так пускай съездит, развеется. Лео же беспокоилась обо мне. Взяв мою ужасно бледную руку, она обратилась ко мне с просьбой.
— Пообещай, — умоляюще проговорила она, — что будешь есть побольше. Саймон поплывет с нами, но Юфимия остается, чтобы кормить тебя и присматривать за тобой.
— Ах, что ты, за мной вовсе не надо присматривать.
— Нет, она все равно останется в своем домике на Уайтхед-стрит и будет приносить тебе горячую еду. Обещай мне съедать все. Ты согласна?
— Согласна пообещать или согласна съедать?
— И то и другое!
Мы обменялись многозначительными взглядами, каждая из нас показала одна другой глаз, затем последовали слезы и, наконец, объятия.
Никаких обещаний я Леопольдине не дала, так что никто не вправе упрекнуть меня, будто я не сдержала слова. Дело в том, что в какой-то момент я действительно перестала есть. Попросту не могла, и все. Любая еда, даже та, которую готовила Юфимия, казалась мне безвкусной и тяжелой, как гири весов. Когда я жевала пищу, мои зубы наливались тяжестью и казались металлическими, а если я сжимала челюсти, во рту возникало ощущение холода и меня охватывал озноб. Глотать было еще противнее, а потому — простите за такую подробность — я практически перестала испражняться. Хуже всего было то, что я усвоила новую странную привычку, причем считала ее очень дурной и предавалась греху втайне: когда я чувствовала голод (хотя, конечно, это был не голод, а нечто совсем иной природы), мне хотелось лишь одного: золота, то есть золотых монет. Я постоянно носила их при себе в карманах юбки, потихоньку вытаскивала по одной, совала в рот и сосала, положив под язык, как леденцы. Только это утоляло мой странный голод, и я снова и снова спрашивала себя: что же такое сделал со мною Квевердо Бру?
Результат поставленного им алхимического опыта проявлялся долго, очень долго, но время неумолимо делало свое дело. Я полностью потеряла аппетит и так исхудала, что напоминала ходячий скелет, моя бледная кожа не загорала на солнце, волосы изменили цвет, превратившись из светлых в блистающие, как будто сделанные из начищенного серебра. Сначала я решила, что все эти симптомы — предвестники Дня крови, однако уже к концу 1845 года поняла, что кровь тут ни при чем. Всему виною был Бру.
Из-за его алхимических снадобий я сильно ослабела. Впрочем, у меня достало бы сил уплыть вместе с моей троицей, когда б не проклятый судебный процесс и его пагубное влияние на мое телесное и душевное состояние.
Мое присутствие на процессе было необходимо, таково было распоряжение суда. Невозможно сказать, какие муки я вынесла, когда мне пришлось давать показания. Для всех здешних моряков я была вдохновительницей и тайным лидером самого успешного предприятия на острове, владелицей нескольких судов (недавно мы приобрели вторую шхуну под названием «Геката» и шлюп «Персефона»), причем каждое из них имело свою собственную команду, действовавшую без подсказок Леопольдины — с тем, чтобы их удачи или, точнее, неудачи компенсировали успешные действия нашей «Сорор Мистика». В глазах тех, кто судился со мной, я была исчадием ада — агитаторша-северянка, аболиционистка, иностранка. И вдобавок — женщина. («Ах, если бы они только знали! — не раз говаривала я самой себе. — Если бы только знали».) На том злосчастном судебном процессе мне вновь пришлось посмотреть на себя чужими глазами. В течение долгого времени я общалась только с моей троицей и теми, кто на меня работал или находился в услужении. Деньги, которые я платила, заставляли людей соблюдать почтительность. Но теперь я привлекла к себе внимание недружелюбно настроенных зевак, и в зале суда, и на улице.