Позже, когда мы лежали бок о бок под фордеком, она снова спросила меня:
— Неужели ты не понимаешь, почему мне пришлось прятаться от тебя сегодня?
Я думал, что понимаю, но я уже ответил; поэтому я спросил:
— Почему?
— Потому что я заставила тебя и не позволила бы тебе заставлять меня.
— Ты меня не заставляла, — сказал я ей.
— Нет, заставила, спев. Песня это делает. Я пытаюсь забыть ее.
— Твое пение заставило меня хотеть тебя больше, чем когда-либо, но не оно заставило меня сделать то, что я сделал. Я подчинился собственному желанию, хотя должен был сопротивляться.
Она молчала так долго, что я почти заснул, когда она сказала:
— Подводная женщина научила меня так петь. Я бы хотела забыть и ее.
— Твоя Мать? — спросил я.
— Она не была моей мамой.
— «Мать». Ты ее так назвала.
— Она сама этого хотела. Я была на большой лодке, и я помню женщину, которая разговаривала со мной и иногда носила меня. Я думаю, это была моя мать.
Я кивнул, а потом, поняв, что Саргасс меня не видит, сказал:
— Я тоже.
— После этого была только подводная женщина. Она не похожа на женщину, если не заставит часть себя выглядеть женщиной.
— Я понимаю.
— Она другой формы, и очень-очень большая. Но она одинока. Она велела мне звать ее Матерью, и я звала. Я думаю, что моя настоящая мать утонула и подводная женщина съела ее.
— Морская богиня. Ты знаешь, как ее зовут?
— Нет. Если я когда-нибудь это и знала, то забыла и очень рада. Я больше не хочу ее вспоминать, и она тоже не хочет, чтобы я вспоминала. Я помню о ней очень многое. Хочешь, я снова спою для тебя?
— Нет, — сказал я, и это было правдой.
— Тогда я постараюсь забыть эту песню.
Погружаясь в сон, я услышал (или мне показалось, что я слышал), как она сказала:
— ...и забыть о воде, подводной женщине и о лодках под водой с людьми в них. Вот почему я не стала есть твою рыбу. Я не хочу есть рыбу или утонувшее мясо, никогда больше. Мальчик принесет нам что-нибудь поесть?
Возможно, я что-то пробормотал в ответ. Это было так давно, я не могу быть уверен:
— Я так не думаю. Он поест и вернется сюда ни с чем.
Что было совершенно верно.
Помню, как я думал, погружаясь в первый глубокий сон этой ночи, что Саргасс забыла богиню, которую она называла Матерью, потому что Крайт (которого она сама называла «мальчиком») намеревался назвать «матерью» ее саму. На моем баркасе есть место только для одной матери, и оно занято Саргасс.
Кроме того, здесь было место только для одной жены. Глазами сна я видел, как ты, моя бедная Крапива, таешь и таешь, погружаясь в прозрачную голубую воду, как молоток, который я держал на лодке, пока не уронил его за борт и не увидел, как он тонет, исчезает внизу под тяжестью своей железной головы, но поддерживается своей деревянной ручкой, как он становился все меньше и меньше, тусклее и тусклее, пока вода не сомкнулась вокруг него, навсегда. Моя любовь тогда была веревкой, привязанной к тебе, настолько тонкой, что ее нельзя было разглядеть; она тянулась кубит за кубитом, фатом из фатомом, пока не настало время, когда я снова вытащил тебя наверх.
Оскорбил ли я тебя? Я не виню тебя. Ты можешь винить меня, и чем больше ты будешь это делать, тем счастливее я буду. Позволь мне сказать теперь, раз и навсегда, что я не был принужден песней, которой морская богиня научила Саргасс. Возбудился ли я? Да, конечно. Но не по принуждению. Я мог бы остановиться и уйти. Инхуму увидел бы мое вздыбленное мужское достоинство, стал бы свидетелем моих страданий и высмеивал бы меня за то и за другое всякий раз, когда думал, что его насмешки ранят меня. Но это бы ничего не значило.
Или я мог бы зажать ладонью рот Саргасс и заставить ее замолчать. Тогда мне было бы стыдно, потому что я пригрозил избить ее, если она не будет петь для меня; но я много раз стыдился много чего, и потом мне не становилось хуже.
А после этого мне стало хуже, много хуже, как и сейчас.
Я должен рассказать тебе и это: пришла Чанди, притворяясь, будто верит, что я послал за ней, и мне придется прекратить писать этот бессвязный отчет, который стал письмом к тебе — я буду уговаривать ее уйти.
Я не помню, когда писал в последний раз. До большой бури, но когда? Я должен датировать свои записи, но что означают такие даты для тех, кто может прочитать отчет? Каждый город в этом витке, каждый город в старом Витке использует другую систему; даже продолжительность наших лет различна. Это сделал Великий Пас, чтобы предотвратить объединение городов против Главного компьютера; и это все еще разделяет нас. Я дам день и месяц, как мы считаем их здесь, в Гаоне: Дусра Агаст.[24] Это может что-то значить для тебя, но если это не так, ты не так уж много потеряла.