Она заговорила со мной:
— Это будет история о прежних временах в Грандеситте. Эти молодые люди думают, что мы лжем, когда говорим о тех днях, но вы, Инканто, поймете лучше. Я была на год старше, чем Мора и Фава сейчас, я думаю. Может быть, на два, но не больше. В это вы тоже не поверите, как и они. Но тогда я была довольно хороша собой.
— Вы и сейчас хорошо выглядите, — честно сказал я. — В возрасте вашей внучки вы, должно быть, были восхитительны.
Глава третья
ВОСПОМИНАНИЕ МАТЕРИ: ИЗ МОГИЛЫ
Мой сын рассказал историю из времен войны, которую мы все помним. Моя же история произошла очень давно, во время войны под Долгим солнцем. Я сама была еще почти ребенком, когда это случилось.
Я была еще почти ребенком, но в те дни за мной уже ухаживали два прекрасных молодых человека, которых звали Турко[60] и Каско[61]. Я любила Турко и до сих пор не могу забыть, как мы сидели под апельсиновыми деревьями и говорили о любви и семье, которую мы создадим вместе. Когда я вспоминаю об этом сейчас, мне кажется, что мы, должно быть, часто так сидели и разговаривали. Но этого не может быть, потому что деревья, которые я помню, всегда цвели. Тогда годы были намного длиннее!
Пришла война. Каско был достаточно богат, чтобы ездить на хорошей лошади, поэтому он стал кавалеристом. Он приехал повидаться со мной в последний раз перед тем, как отправиться сражаться. Было около полудня, и я лежала в своей комнате. Я даже сейчас слышу его стук и слышу, как наша старая служанка, ворча себе под нос, идет открывать. Я поняла, кто это, не глядя, встала и вышла, чтобы поговорить с ним.
— Я вернусь к тебе, — сказал он мне, — и говорю тебе сейчас, что, если твой подлый, лживый Турко будет с тобой, я положу его тело к твоим ногам. Я тебя предупредил.
Каско был сильным, храбрым человеком, но его ранили почти сразу. Мне показалось, что он только что ускакал воевать, когда я получила его первое письмо из больницы. Теперь я не помню, что в точности говорилось в первом письме, но все его письма были очень похожи. Он боготворит меня, он обожает меня, и, если я посмотрю на любого другого мужчину, он отрежет мне нос. И еще хуже. Я надеюсь, девочки, что ни одна из вас никогда не получит таких писем. Они не очень приятны, поверьте мне.
Как и следовало ожидать, он снова и снова умолял меня навестить его в больнице, и в день моей свадьбы я это сделала. Он был без сознания и не увидел меня. Вы не представляете, какое это было облегчение. Я разыскала сиделку, которая ухаживала за ним, и спросила, выздоровеет ли он, но она ответила, что нет. Какую радость я испытала!
И все же он выздоровел. Черный венок все еще висел на нашей двери, когда он тяжело шел по дороге в своих больших сапогах, и конец его сабли волочился по пыли. Кавалерийский мундир висел на нем, как одежда на пугале, но он был вежлив, когда увидел венок и мою черную одежду.
— Твой отец? — спросил он меня.
— Мой муж, — сказала я ему, и он ошеломленно уставился на меня.
— Ты думаешь, что ты единственный трупер, который был ранен, Каско? — спросила я его. — Падре соединил нас не далее, чем в двадцати кроватях от той, на которой ты лежал, и после церемонии мне позволили перевезти его сюда и самой ухаживать за ним.
Как он сверкнул глазами! Мне показалось, что он вот-вот вцепится мне в горло.
— Видишь ли, им нужна была койка, и они знали, что мой муж умрет, несмотря на все, что они или я могли сделать. Поэтому они позволили нам перевезти его сюда, и, когда пришел конец, мы похоронили его на нашем семейном кладбище, рядом с садом, в котором мы с ним обычно сидели, и не проходило дня, чтобы я не стояла на коленях и не плакала на его могиле.
— Покажи мне.
Я покачала головой:
— Если ты хочешь увидеть ее и помолиться за него, то можешь. Но я не пойду туда с тобой.
Каско кивнул и пошел через дом в сад, а я вернулась в свою комнату и заперла дверь. Только позже я узнала, что он сделал.
Он был в бешенстве, когда уходил от меня, но спокоен и вежлив, когда вернулся. Я смотрела на него из окна; он казался таким слабым и больным, что мое сердце потянулось к нему. В конце концов, он любил меня, и то, что я не хотела принять единственную любовь, которую он мог дать, не было ни моей виной, ни его. Кроме того, он храбро встал на защиту Грандеситты и получил ужасную рану.
Я снова спустилась вниз, пригласила его сесть и предложила принести ему бокал вина и немного фруктов, чтобы он мог освежиться перед возвращением в город.
Он поблагодарил меня, сел и сказал, что ему нехорошо, что я и сама уже видела.
— Стакан вина, пожалуйста. (Я никогда не забуду, как он был бледен под своей бородой; мне показалось, что за его лицом ухмыляется череп.) Стакан любого вина, которое у тебя есть, — сказал он, — и, когда я выпью его, я больше не буду тебя беспокоить.