Мора кивнула.
— Мы должны были поверить, что он боялся, что мать, которая в отчаянии решила убить его, попытается убить его снова. Это звучало фальшиво, и твой отец отверг это сразу, как и я. Мальчик, слишком юный, чтобы знать собственное имя, мог лишь смутно догадываться о намерениях своей матери и через день-другой забыл бы все происшедшее. Тогда Фава предположила, что он сбежал от Исчезнувших людей, которые периодически его ловили. Это было нелепо и сделало настоящий ответ очевидным, как часто бывает при нелепых объяснениях.
Мора снова кивнула.
— И каков же был правильный ответ? Я не скажу тебе, Мора. Ты должна сказать мне его.
По большим округлым щекам потекли слезы.
— Я не думаю, что это вообще произошло.
— Дев плач, — пробормотал Орев.
— Я думаю, Фава все выдумала!
В течение некоторого времени после этого мы сидели в тишине.
— У тебя хороший ум, Мора, и когда у кого-то есть хороший ум, может быть больно не использовать его[66].
Тогда она разрыдалась, сначала в ладони, а потом в чистый маленький носовой платок, который достала из кармана платья. Когда ее плечи больше не вздымались, я сказал:
— Крайт, инхуму, которого я любил как сына, сказал мне однажды, что мы — их скот. Это неправда, но на Зеленой они пытались и пытаются сделать это правдой. У них это не слишком хорошо получается. Мы доим скот и разделываем его, когда это нам удобно. Но мы не доим его до смерти из-за своей жадности. Вчера вечером кто-то спросил, почему я рассказал эту историю.
— Фава. — Мора вытерла лицо носовым платком, а когда это оказалось бесполезным — рукавом. — Вы рассказали ее, чтобы она знала, что вы знаете.
— Нет, потому что тогда я не был уверен. Я рассказал ее — по крайней мере частично, — чтобы выяснить, не подозревал ли кто-нибудь еще Фаву, как я.
Мора покачала головой.
— Ты права. Никто. По выражению твоего лица я понял, что ты знаешь, и что Фава знает, что ты знаешь, и что ни твой отец, ни твоя бабушка, которую твоя подруга Фава медленно убивает, не подозревают, кто она такая, в отличие от нас.
Раньше Мора шептала. На этот раз ее голос прозвучал тише шепота, так тихо, что я не был уверен, правильно ли расслышал ее. Кажется, что она сказала: «Теперь я буду совсем одна».
— Есть кое-что похуже одиночества, Мора, — сказал я как можно более нежно. — Сейчас ты переживаешь один из таких моментов.
Когда я написал это, мне пришло в голову, что именно поэтому Внешний прислал левиафана, когда я был один на баркасе и молился о компании. Он хотел, чтобы я понял, что одиночество — не самое страшное зло, и чтобы я мог бы научить этому Мору.
Как, должно быть, одиноко быть богом!
Когда Крайт лежал, умирая, в джунглях, я протянул ему руку, сказав, что он может взять мою кровь, если это укрепит его или сделает его смерть легче.
— Я никогда не питался от тебя.
— Я знаю. — Тогда мои глаза были полны слез, как у бедной Моры сегодня днем. Я чувствовал себя полным дураком.
— Это сделает тебя слабым, — сказал он мне, — но не сделает меня сильнее.
Потом я вспомнил, что Квезаль был полон крови, когда его застрелили труперы Сиюф, но все равно умер через два дня.
— Ты знаешь, почему мы пьем кровь, Рог?
— Вы должны есть. — По крайней мере, сейчас я думаю, что это сказал, и добавил что-то о коротком пищеварительном тракте. Я мог бы также сказать, что каждое живое существо должно что-то есть, даже если это не более чем воздух и солнечный свет. По-моему, сказал.
— В ту ночь, когда мы встретились, я пил кровь твоего хуза.
— Я помню.
— Это превратило меня в зверя, пока я снова не поел. Мы кормимся, чтобы разделить ваши жизни, чтобы чувствовать так, как чувствуете вы.
— Тогда поешь меня, — сказал я и протянул ему руку, как и прежде.
Кончики его пальцев заскользили по моей коже, оставляя тонкие красные линии, которые плакали кровавыми слезами.
— Есть и другая причина. Поклянись. Поклянись, что, если я тебе расскажу, ты никогда не расскажешь никому другому.
Я пообещал, что не расскажу. Теперь я уже не помню, что именно я сказал.
— Ты должен поклясться…
Я наклонился ниже, чтобы услышать его, и приложил ухо к его губам.
— Потому что я должен сказать тебе, отец, и тогда смогу спокойно умереть. Клянись.
И я поклялся. Той самой клятвой, которой Шелк научил меня на борту воздушного корабля. Я ее не нарушу.