У них не было палатки для Фавы и меня; единственная палатка во всем лагере принадлежала Сфидо. Снег, который я поначалу переносил легко, после захода солнца превратился в своего рода пытку, промочив и охладив всех. Мы с Фавой скорчились под терновником, и хотя она, возможно, и получила от меня немного тепла, я не получил от нее ничего. Несколько часов я лежал, дрожа, в то время как четверо труперов с карабинами охраняли нас, мои замерзшие пальцы сжимали друг друга под одеждой, но в конце концов я заснул.
Или проснулся.
Вместо камней я лежал на ровном каменном полу, который казался благословенно прохладным, хотя горячий воздух, которым я дышал, мог исходить из бани. Человек, голова которого была обмотана тканью на гаонский манер, нагнулся надо мной, потряс меня за плечо и тихо сказал:
— Раджан, Раджан.
Я сел, каким-то образом чувствуя, что потная девушка, лежавшая рядом со мной, была человеком, хотя свет был настолько тусклым, что я с трудом видел лицо человека, который тряс меня за плечо.
— Да, Чаку, я проснулся. Чего ты хочешь от меня?
— Раджан, где мы?
Я понятия не имел, но приложил палец к губам, боясь, что он разбудит Фаву.
Один из труперов, который должен был охранять нас, подошел и встал рядом с Чаку. Его звали Шрайнер[85], и он спросил меня голосом, дрожащим от страха:
— Вы сделали это с нами?
— Сделал с вами что? — Когда у меня нет ответа, я предпочитаю ответить вопросом на вопрос.
Чаку повернулся к нему:
— Я что, сплю?
Когда Шрайнер не ответил ему, я спросил:
— Чаку, спрашиваешь ли ты во сне других, спишь ли ты?
— Никогда!
— Тогда я сомневаюсь, что ты сейчас спишь, — сказал я ему.
Дородный раб-человек распахнул дверь, и в комнату вошел невысокий, но красивый мужчина в богатой мантии; за ним следовало трое обнаженных мускулистых рабов-людей. Их запястья охватывали железные обручи, соединенные тяжелыми цепями, которыми они размахивали, как оружием. Хозяин в мантии указал на Чаку; чувствуя, что сейчас произойдет, я поспешил встать перед ним с распростертыми руками.
Рабы заколебались; затем самый крупный из них, седеющий мужчина с торчащими ушами и выступающей челюстью, указал на Шрайнера.
Его хозяин кивнул.
Шрайнер поднял свой карабин, но раб выбил его из рук Шрайнера, раньше чем тот успел выстрелить; второй удар цепи большого раба последовал как молния, бросив Шрайнера на каменный пол.
Тотчас же хозяин в мантии бросился на него и, казалось, поцеловал в шею. Его раб прошептал:
— Ты, твою мать, лучше делай копыта, патера.
Он не успел договорить, как Чаку выстрелил. Голова хозяина в мантии практически взорвалась, обрызгав мое лицо кровью и мозгами, которые с силой разлетелись во все стороны. Из других частей огромной комнаты тоже начали стрелять, пули с визгом рикошетили от стен, потолка и пола. Рабы закричали и подняли руки, затем схватили тело своего господина и выбежали, захлопнув за собой железную дверь.
Фава с криком села.
К тому времени я уже узнал это место. Охваченный изумлением и благоговением, я пробормотал:
— Я сплю и вижу сны, а они — в моем сне. — К счастью, Чаку меня не услышал.
Комната, в которой мы находились, была так тускло освещена, что я едва мог разглядеть ее стены; но, насколько я мог судить, только Фава изменилась. И даже Фава изменилась почти неуловимо, потому что всегда казалась розовощеким ребенком, едва достигшим половой зрелости, с длинными светло-каштановыми волосами и обаятельной улыбкой.
Размышляя об этом, о том, что только что произошло, и еще кое о чем, я снова сел на прохладные каменные плиты, рисуя указательным пальцем правой руки круги на щеке.
Пока я сидел, погруженный в свои мысли, Шрайнер, наш охранник, пришел в себя; его голову перевязали полосами материи, оторванными от его туники, а затем, поскольку ему, казалось, не нравилось мое общество, ему помогли встать и увели. Я видел все это, но это не произвело на меня особого впечатления. Я чувствовал, что этот сон должен скоро закончиться, как и наш прежний сон о Зеленой, прерванный поварихой. Различные неприятности, с которыми я пытался как-то справиться, лежа рядом с Фавой под заснеженным терновником, снова сдавили меня, и я, без особой надежды, боролся с ними, гадая, не замерзаю ли я на самом деле до смерти, вытирая рукавом сутаны пот с лица.