Она помнила. Я увидел, как она вздрогнула.
— Я не буду притворяться, что ценю твою жизнь больше, чем ты сама, но я ценю ее. Давай будем друзьями...
Я хотел сказать: «Давай снова будем друзьями, как тогда, в Гаоне, и на ферме у поля битвы», но она уже плакала в моих объятиях, и мне казалось, что нет смысла продолжать.
Шкура нашел нас такими и был достаточно хорошо воспитан, чтобы подождать, пока мы не разделимся, прежде чем заговорить:
— Я нашел людей, Отец. Мы с ней больше не хотели разговаривать, поэтому я сказал, что пойду осмотрюсь, и попросил ее подождать тебя здесь.
— Я тебе не служанка, малыш. — Джали вытерла нос рукавом. — Я больше не желаю общаться с тобой. Твой отец в два раза больше человек, чем ты.
— Это я знаю. Ты хочешь увидеть их, Отец?
— Да. Я думаю, твой брат будет среди них.
— Ты не очень-то похож... похож на себя, прежнего, — выпалил он. — Даже не так сильно, как в том другом месте, у большой реки.
Я ничего не ответил.
— Мы с Оревом покажем тебе, если хочешь.
Пройдя пол-лиги, мы выбрались из джунглей на расчищенную землю, где выступающая из воды тропинка позволила нам идти, не замочив ног, между широкими затопленными рисовыми полями. Короткое солнце светило позади нас, как раскаленный добела железный диск, посылая перед нами наши тени — нечеловечески высоких темных послов. Мой посох не последовал за мной, поэтому, пока мы шли, я создал себе такой же, наблюдая с удивлением и интересом, как его тень, сначала бледная, становилась густой и черной по мере того, как посох приобретал вес, твердость и реальность.
Как я уже говорил, Бланко — единственный окруженный стеной город, который я видел. Карья[109] была обнесенной стеной деревней; я уже видел такие деревни на Зеленой раньше, но их стены были не более чем грубыми частоколами из заостренных кольев, почти изгородями. Частокол Карьи был окружен широким, заполненным водой рвом; над ним возвышалась земляная стена, облицованная кирпичом, и каждый высокий кол был толще человеческого тела.
— Впечатляет, — сказал я Шкуре.
— Я бы предпочел каменные стены, как в Бланко.
— Они тоже, я уверен — и скоро они их получат.
Джали, цеплявшаяся за мою свободную руку, вопросительно посмотрела на меня:
— Что толку от всего этого, если инхуми умеют летать?
Полдюжины стариков сидели или бездельничали у ворот; думая, что они могли подслушать ее, я как можно быстрее сменил тему разговора:
— Я никогда не видел тебя такой красивой и обязан тебе это сказать. Солнце здесь очень сильно светит, и я бы сказал, что ни одно женское лицо не выдержит этого, не обнаружив при этом каких-нибудь мелких изъянов, но у твоего их нет.
Она улыбнулась, и ее красивые ровные зубы блеснули в ярком свете.
Самый старший из присутствующих — такой же седобородый, как и я, — сидевший на своем грубом табурете так, словно это был трон Гаона, сплюнул:
— Она не инхума, мирали[110], и этот парень тоже не инхуму. Как насчет тебя?
— Я такой же человек, как и ты.
— Отдерни эти большие рукава и покажи свои запястья.
Я так и сделал, отдав свой посох Шкуре и поворачивая руки то в одну, то в другую сторону, отнюдь не уверенный, что именно он хочет увидеть.
Один из них, седой и хромой, указал на Джали:
— Это твоя жена?
— Конечно, нет, — ответил я ему, и она прошептала мне на ухо: — Тебе стоит только попросить, Инканто, дорогой.
— Жена парня?
— Он мой сын. Его зовут Шкура, и он еще не женат. Меня самого зовут Рог. Эта женщина — мой друг, не больше и не меньше. Ее зовут Джали.
Белобородый важно отхаркнулся и смачно сплюнул — очевидно, сигнал для остальных помолчать:
— Дурное имя для любой женщины.
— Тогда я его поменяю, — сказала она ему. — А какое имя понравится тебе?
Он не обратил на нее внимания:
— Что вам здесь нужно?
— Мы пришли повидать еще одного моего сына, старшего брата Шкуры, Сухожилие. — При моих словах все слегка зашевелились. — Он живет здесь, я полагаю, и, если кто-нибудь просто укажет нам дорогу к его дому, мы больше не будем вас беспокоить.
— Ты — отец Сухожилия?
Я кивнул.
Белобородый мужчина обвел взглядом круг зевак и выбрал одного из них. Он сделал повелительный жест, и человек, которого он назначил, поспешил прочь.
Я двинулся было за ним, но толстый человек с жирной черной бородой преградил мне путь, сказав:
— Сухожилие — наш раис-мужчина[111]. Ты это знаешь?
Я отрицательно покачал головой:
— Нет, но очень рад это слышать. Придет ли он, когда этот человек попросит его об этом?
110
Мирали — слово из Тривигаунта, примерно «миледи». Быть может, имеется в виду miralay — полковник (тур.).