— Было, но не так холодно, как в Вайроне, на земле, когда мы туда добрались. Солнца почти не было видно, потому что дирижабль плыл вдоль солнца.
— Я помню, — сказал Рог рядом с ней.
— И все же я поняла, когда тень начала подниматься. Я увидела это мысленно, и тут первый свет упал вниз, как золотая пыль.
Возможно, что Рог рядом с ней тогда заговорил. Или нет. Если он это и сделал, то скрючившийся на берегу моря бродяга его не услышал. Через мгновение солнце сядет. Появятся звезды, и ветер станет холодным. Вы войдете внутрь и найдете Сухожилие, и ничто никогда не будет прежним. Прижми ее к себе, сейчас же. Скажи ей, что любишь ее сейчас, пока еще не поздно.
Ему было отчаянно необходимо заговорить — отчаянно необходимо, чтобы его услышали и поняли. Он вертел головой из стороны в сторону на мягких раздавленных стеблях пшеницы, сознавая, что с его губ не слетает ни звука.
Он открыл глаза. Сел. Это было так реально, все это, но это сон, только сон, и все еще стояла черная ночь.
Он должен снова лечь, снова заснуть; утром люди будут ожидать, что он поведет их против деревни своего сына.
Весь день мы спускались по склонам гор. Зима здесь мягче, хотя все еще ужасно холодно. Всем нам очень хотелось бы оказаться в помещении, даже лошадям и мулу Джали, чтобы хоть на часок укрыться от холода и ветра.
Сегодня мы встретили других путешественников — четырех купцов со слугами и вьючными животными. Мы были рады видеть их, но они, я думаю, были еще более рады видеть нас, потому что они поссорились и страстно желали высказать свои жалобы. Я слушал до тех пор, пока мог выдержать, и даже дольше, напоминая себе обо всех глупых ссорах, в которые я сам был вовлечен, часто как зачинщик. Это поучительно и, одновременно, унизительно — слушать, как другие жалуются, как мы сами. Все они были совершенно дурными людьми того типа, к которому принадлежу и я, то есть дурными людьми, которым приятно считать себя хорошими.
Наконец Джали откинула капюшон, ткнула дрожащим пальцем в того, кто говорил, и потребовала объяснить, чего они от нас хотят.
— Рассудить нас, — сказал один из мужчин, говоривший меньше других. Кажется, его зовут Зик[118].
Я объяснил, что мне совершенно бесполезно судить, если они не будут повиноваться мне как судье, и один за другим они поклялись сделать это. Я обнаружил, что их главная богиня — Сцилла, так же как и в Вайроне. Поэтому я заставил их поклясться Сциллой, Внешним и теми богами, которые все еще могли оставаться здесь, на Синей, и, поскольку я видел, что это произвело на них впечатление, самими Исчезнувшими людьми.
Когда они это сделали, я сказал:
— А теперь выслушайте мой приговор. Вы настолько озлобились, нарушили все клятвы, запутались во взаимоисключающих претензиях и обвинениях, что между вами не может быть мира. Однако вам нет нужды мучить себя так, как вы это делаете. Должен ли я предположить, что вы все едете в одно и то же место?
Они ехали в город на побережье, который называется Дорп.
— Тогда я считаю, что вы должны отправиться туда по отдельности. Вы, — я указал на самого крупного из них, человека по имени Нат[119], который казался самым богатым, — немедленно уходите. Сколько из этих лошадей и мулов ваши?
У него их было восемнадцать.
— Забирайте их и уходите. Двигайтесь как можно быстрее. Мы отдохнем здесь некоторое время, прежде чем последуем за вами. Когда мы снова поедем, впереди будет блондин; тот, что в красной шапочке, поедет между мной и моим сыном, а этот (под которым я подразумевал Зика) — позади моей дочери. Через час или около того я пошлю его вперед точно так же, как посылаю вас. Через час — еще один, и так далее.
— А если меня ограбят? — запротестовал Нат. — Один человек не может сопротивляться.
— Конечно, может. Он может быть убит, но это риск, которому он подвергается, когда ссорится со своими друзьями. Пусть ваши погонщики заберут ваших животных и уедут.
— Муж иди, — поддержал меня Орев.
Нат смотрел на меня несколько секунд, которые показались мне гораздо более долгими, его глаза пылали ненавистью:
— Не пойду!
— Тогда арестуйте его, — сказал я остальным троим. — Вы поклялись делать то, что я скажу. Стащите его с лошади и бросьте на землю.
Он выхватил игломет, но я ударил его посохом по запястью. К сожалению, он все еще у нас, со слугой, двумя погонщиками, восемью лошадьми и десятью мулами. Я хотел, чтобы сегодня вечером Шкура развязал его и вытащил кляп, чтобы он мог поесть, но я устал, а Шкура был занят — он разгрузил, расседлал и стреножил наших собственных лошадей, — и я забыл об этом. Судя по росту и покрасневшему лицу Ната, пропущенная еда скорее поможет, чем навредит ему. Будет достаточно накормить его утром, прежде чем мы его отпустим.